Страница 32 из 105
Все эти дни она почти не вспоминала Горелова, а если он и приходил ей на память, то она в легком недоумении пожимала плечами и корила саму себя за беспечность и уступчивость. Александр Петрович же думал о ней постоянно. После своей пьяной выходки и долгого издевательства над Глашей, он отлично понимал, что теперь она ни за что не согласится вернуться к нему в дом. Однажды он собрался с мыслями и написал Глафире письмо, полное отчаяния и любовных признаний. Но письмо это перехватила бдительная Татьяна. И хоть она почти не умела читать, однако, догадалась по аромату табака, от кого это письмо и решила сжечь его от греха подальше.
Горелов не находил себе места. Больше всего его бесило то, что Глафира, не смотря на высокое жалование, с легкостью покинула его. И, похоже, это было безвозвратно. Навсегда. Вот это-то «навсегда» и приводило его в такое уныние и панику, что он позволял себе снова и снова напиваться и плакать от жестокой безысходности.
К Рождеству из Италии вернулась супруга Горелова, Татьяна Тарасовна.
– Как ты, дуся, тут жил без меня? Много ли актрисок соблазнил?
Горелов лишь морщился в ответ.
– Ну, ладно-ладно. Не кисни. Что-то я смотрю, видок у тебя безрадостный. Куришь целыми днями, пьешь, вон… Весь кабинет в пустых бутылках. Что, какая-нибудь дива разбила твое сердце?
– Прекратите, это невозможно слушать.
– И, кстати, где Матрена?
– Я ее в деревню отослал.
– С чего это?
– Она стала стара, грузна, неповоротлива.
– А мне докладывали уже, что ты себе новенькую взял. Молодую. Зови, хочу лично на нее посмотреть.
– Ваши сплетники хорошо вам служат. Только что же, не донесли они, что нет ее теперь в моем доме. Ушла.
– О, какое горе! Так вот, откуда твое минорное состояние?! – женщина рассмеялась. – Ну, дуся, ты теряешь форму. Стареешь, mon cher. Когда такое было, чтобы ты убивался по очередной юбке? И по кому?! По горничной. Хотела бы я посмотреть на эту особу. Жаль, что уже сбежала.
– Замолчите! Замолчите. Я умоляю.
– Эк, тебя разобрало! Я пойду разбирать вещи. Позови мне хоть Якова. Пусть поможет с чемоданами. Завтра же начну подбирать новую прислугу.
К вечеру это же дня Татьяна Тарасовна вошла в комнату супруга с красным от гнева лицом.
– Нам надобно обратиться в полицию, – заявила она.
– Что такое?
– Из моей комнаты украдены украшения – несколько колец, брошей и два ожерелья. Все это лежало в комоде, под замком, в малахитовой шкатулке. И вот шкатулка пуста.
– Этого не может быть! В доме не было посторонних.
– Не было посторонних??? Дуся, да ты тронулся умом. У тебя несколько месяцев работала чужая девка, гризетка с улицы. А сейчас где она? Она сбежала. Срочно иди в полицейский участок. Пусть ее объявят в розыск.
– Что ты такое говоришь! Она не могла. Она девушка порядочная! – возмутился Горелов.
Сама мысль о том, что его нежную любовницу, кроткую и пылкую красавицу Глашеньку, могут обвинять в таком гнуснейшем пороке, привела его в жуткое возмущение. В эти минуты он ненавидел свою супругу. Как она смеет возводить поклеп на его ангела?
Но вдруг он понял, что это событие может послужить некоей зацепкой, шансом вернуть Глафиру назад. Он дорого бы отдал за то, чтобы Глаша вернулась в его полное распоряжение.
– Ты уверена, что не перекладывала никуда свои драгоценности? – уже спокойнее спросил он.
– Конечно! Они исчезли. И, кстати, где спала эта мерзавка?
– В розовой комнате, – ответил Александр Петрович, изрядно смутившись.
– Отлично! Ты дал прислуге одну из лучших гостевых комнат! Не слишком ли жирно?
Татьяна Тарасовна выбежала в коридор.
– Яков! Яков! Берите свечу. Пойдемте смотреть розовую комнату. Нам надо найти следы кражи, хотя это и смешно – наверное, негодяйка давно все перенесла домой.
В бывшей комнате Глафиры Татьяна Тарасовна вывернула наружу ящички у комода, залезла в платяной шкаф, обошла уборную и хотела было уже уходить прочь, как слуга Яков подошел к кровати, на которой так недолго спала Глафира Сергеевна, и одним махом перевернул матрас. Под ним лежала маленькая золотая шпилька с жемчужной головкой на конце. Это была шпилька из шкатулки с украшениями!
– Ну вот! Что я говорила! – Татьяна Тарасовна вбежала в комнату к супругу, потрясая перед его носом злополучной шпилькой.
Пришло время удивляться Александру Петровичу.
«Неужели Глафира действительно обокрала мой дом? – с напряжением думал он. – Я ведь не жалел для нее ничего. Она ни разу не входила в комнату жены и даже не интересовалась ею. Нарочно? А может, она лицемерила? Мне все равно. Пусть она даже воровка. Лишь бы снова обнять ее».
* * *
Сразу после Рождественского Сочельника Глашу и Таню рано утром разбудил стук. Таня с ворчанием распахнула дверь. На пороге стояла обескураженная домовладелица в халате и чепце, а рядом с ней грузного вида околоточный надзиратель и еще два офицера.
– Рылова Глафира Сергеевна тут проживает?
– Да… – почти хором отвечали перепуганные насмерть подруги.
– Собирайтесь в участок. Вы арестованы.
– За что?! Что же это делается? – запричитала Татьяна.
– Собирайтесь девушка, не вынуждайте нас применять силу. Вас обвиняют в краже.
* * *
Лишь только в полицейском участке Глафире сообщили о том, что чиновник по особым поручениям при губернском архиве Горелов Александр Петрович и его супруга графиня Горелова Татьяна Тарасовна обвиняют Рылову Глафиру Сергеевну в краже фамильных драгоценностей на N-ю сумму прописью, в скобках – тысяч рублей.
Когда Глаша услышала сумму кражи, то чуть не свалилась в глубокий обморок.
– Чем быстрее вы вернете все назад, тем быстрее вас отправят в суд, Глафира Сергеевна, – втолковывал судебный следователь, убитой горем Глафире.
– Но я ничего не крала! – горячо возражала Глаша, глядя на следователя глазами, полными слез.
– Голубушка, я бы вам охотно поверил, но все улики, как раз, говорят об обратном. У вас в комнате, под матрасом, найдена шпилька из шкатулки.
– Но я не крала, честное слово, – не унималась Глаша. – Я совершенно не понимаю, как эта шпилька могла попасть в ту комнату, где я жила. Очевидно, мне ее подбросили. Я ведь там отсутствовала уже больше месяца.
– И все равно, я настоятельно прошу вас, Глафира Сергеевна, быть благоразумнее и во всем признаться.
– Да, как же мне признаваться в том, чего я не делала?