Страница 82 из 108
– А как же ее супруг? Он думает, что мальчик от него? – уже спокойнее спросил Владимир. Его глаза теперь снова были в комнате. А рисунок на холсте казался лишь рисунком.
– А, этот душегуб и ревнивец? – усмехнулся демон. – Ты знаешь, он ведь был бесплоден, но вовсе не так глуп. Когда увидел, что жена его забеременела, то все прошедшее он посчитал даром божьим и перестал держать злость на тебя и свою неверную супругу. Он окружил ее двойной заботой. А мальчика просто обожает. Этого карапуза, настырная и своенравная Елена Николаевна, назвала-таки в честь тебя – Владимиром. Видишь, какая отчаянная женщина. Мальчик получился твоим полным тезкой – Владимиром Ивановичем. Только фамилия его – Грабов. Мальчишка вырастет и станет военным. Все у него будет славно. Дослужится до генеральского мундира.
Демон с улыбкой и нежностью посмотрел еще раз на картину и засунул ее за шкаф.
– А знаешь, эта Елена, будучи еще беременной, пыталась втайне разыскать тебя. Она приезжала в Нижегородскую губернию, но там ей сообщили, что тебя давно нет в живых. Она подумала, что сие какое-то недоразумение. Поплакала, поискала. Как и Глаша, нашла твою могилку. Навестила, но не поверила в ее подлинность. И подалась назад, к мужу. Ты видишь, мой Альфа, как тебя обожает противоположный пол во всех твоих ипостасях. А потому – прими это как счастье и спокойно отдай и этого младенца родному отцу.
Владимир молча посмотрел в глаза Виктору. Потом его взгляд коснулся спящего Васеньки. И менее решительно, просительным тоном, он твердо повторил:
– Виктор, отпустите меня к Михайлову. Я хочу быть женщиной… Я люблю его больше жизни!
– Тьфу, слушать тошно, – демон плюнул и разразился матерной бранью. – Я тут перед ним распинаюсь, а он… Володя, ты сейчас поспишь, а как проснешься, все изменится.
Словно ворон, демон подлетел к Владимиру и легонько провел узкой ладонью по его глазам. Владимир обмяк и свалился на кровать, глубокий сон смежил его красные от слез глаза. Демон подхватил спящего младенца на руки. Поднес его ближе к окну, под лучи своей старой подруги, Селены. Малыш крепко спал, причмокивая во сне маленьким ртом. Виктор с улыбкой полюбовался мальчиком, вздохнул и тихонечко поцеловал его в лоб. Затем, аккуратно придерживая младенца, он влез в картину и исчез в темном лабиринте, уходящем в неведомую даль.
* * *
Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1850 г.
Михайлова Романа Алексеевича отпустили из полицейского участка ровно через два дня после конвоирования его возлюбленной, Маши Курочкиной, двумя жандармскими офицерами. Один из офицеров в этот же день вернул в участок младенца, путано объяснив, что преступница сбежала по дороге, оставив жандармам младенца. И что для поиска ее задействованы все силы. Однако пока она до сих пор не найдена. Ребенка принесли в камеру к отцу, а на следующее утро и вовсе отпустили, ибо младенец истошно голосил. Хотел есть. А следователь не нашел никакого состава преступления в действиях Михайлова. Обескураженный Роман Алексеевич, не зная что ему делать далее и горюя о Маше, не придумал ничего лучше, как поехать домой, в свое имение, и сдаться на милость своей доброй супруге. В душе он сильно надеялся, что Маша где-то прячется, и в скором времени объявится. Но сын кричал так громко, что у бедного папаши не осталось иного выхода, как отвезти мальчика к своей кормящей жене.
По приезду домой он не стал ходить вокруг и около и поведал все Галине Дормидонтовне начистоту.
– Ребенок мой. Можешь ругать меня, старого кобеля. Однако мальчика сбереги. Он мне дорог. Как родного запишу. Фамилию свою дам. Воспитаем…
Галина Дормидонтовна минут десять ошеломленно молчала и хлопала белесыми ресницами.
Под резкостью Михайлов скрывал свое жуткое волнение, он все время отводил от жены взгляд. Потом осмелился посмотреть на нее прямо. В его глазах читалась такая боль и раскаяние, что супруга раздумала даже возражать.
– Я виноват пред тобою, Галя. Но не казни. Полюби его, как своего. Прошу тебя.
– А где же его мать? – тихо спросила она.
«Эх, кабы я знал, где его мать? – с горечью подумал он. – Я бы все свое состояние отдал тому, кто мне ее найдет».
Но вслух произнес иное:
– Она сбежала. Я сильно устал за эти дни. Я был в тюрьме.
– Как? А я думала, что ты уехал по делам.
– Нет, дорогая. Меня арестовали. Потом разобрались, что зря. После как-нибудь все расскажу. Вели мне баню натопить. Я грязный весь. Только из камеры.
– Да, как же так? – всплеснула руками сердобольная Галина.
– А вот так.
– А где Анна, сестра твоя?
– О ней забудь. Она плохая женщина.
– А ты знаешь, Ромаша, я это всегда чувствовала. Бог с ней, – она перекрестилась и подошла к мальчику.
– Какой красивый… На тебя похож, – сказала она с улыбкой.
– Галя, ты святая женщина! Прости меня за все! – Михайлов обнял полные плечи супруги и зарыдал.
Он сам не понимал, отчего плачет. Его слезы скорее относились к утерянной любви. Но слабая надежда грела его сердце.
«Может, полицейский обманул, и Маша где-то спряталась, – рассудил он. – Я приеду в наш дом и обнаружу ее там».
На этом он и успокоился.
– Ромаша, как зовут мальчика? – раздался рядом голос Галины.
– Его зовут Васей. Василием.
– Хорошее имя.
Галина взяла младенца и прижала к пышной жаркой груди.
– Пойду, покормлю его…
* * *
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Начало марта 1850 г.
На следующий день Михайлов поехал на санях в свою тайную обитель. Не смотря на отсутствие хозяев, прислуга поддерживала в усадьбе должный порядок. Все дорожки, ведущие к дому, были расчищены от снега. Солнце искрилось на высоких белых сугробах и тяжелых еловых лапах. Михайлов с надеждой посмотрел на окна Машенькиной комнаты. Как он надеялся увидеть там знакомее лицо, распахнутые карие глазищи… Но, увы, плотные шторы оставались неподвижны.
Он взошел на чистые каменные ступеньки, рука ухватилась за ручку тяжелой двери. Дверь распахнулась. В доме было натоплено и чисто. Роману Алексеевичу даже показалось, что в вестибюле и на лестницах до сих пор пахнет кипяченым молоком.
– Мы все отмыли здесь и наверху… от крови, – услышал он в стороне голос горничной.
Михайлов в ответ лишь кивнул.
Он быстро вбежал по лестнице, ведущей на второй этаж, и направился прямиком в Машенькину комнату.
Дверь была прикрыта, но неплотно. Сердце рвалось из груди.