Страница 63 из 108
Почти две недели Маша не вставала с постели. После порки у нее началась горячка. Михайлов сидел сутками рядом и успокаивал ее в горячечном бреду. Анна вызвалась помогать ему. Она принесла от лесной знахарки какую-то лечебную мазь и натерла ею раны на Машиной спине. От этой мази они стали заживать быстрее, а жар спал.
Девушка лежала молча. Говорил один Михайлов. Много раз он просил у нее прощения, объясняя жестокость своего поступка большим количеством выпитого вина и курением заморской травы, от которой теряется рассудок. Он вставал на колени, откидывал тоненькое одеяльце и мелкими поцелуями целовал ей кожу рядом с заживающими ранами.
Он немилосердно корил себя за необоснованную жестокость, каялся, в душе называя себя мерзавцем, негодяем и упырём.
«Михайлов, ты не просто сладострастник. Ты еще и тиран», – горестно думал он.
Он пытал Анну на предмет того, каким образом Маша умудрилась покинуть запертую комнату. Но Анна клялась всеми святыми, что знать не знает об этом странном происшествии.
– Милостивый государь, хоть пытай меня, жги каленым железом, понятия не имею, отчего такой афронт приключился.
– Афронт?! – злобно переспрашивал ее барин. – Да не афронт, голубушка! Я чуть от дури и вина девку насмерть не запорол. Не ты ли, щучья твоя харя, мне рядом в уши лила: бей, мол, до смерти?
– Свят, свят, батюшка! Ты и вправду много хлебнул тогда, вот и послышалось тебе спьяну, да привиделось. Гостей всех матерно обругал. Прогнал с порога.
– Не трепи… Я просто им сказал проваливать, – досадовал барин.
* * *
– Машенька, любимая, прости меня, старого дурака! – умалял он. – Нет мне оправдания.
Она гордо отворачивалась от него даже тогда, когда спина ее совсем зажила.
– Ну хочешь, я поеду сегодня к нотариусу и составлю тебе новую вольную?
– Хочу… – насупившись, отвечала она.
– Раз хочешь, так и сделаю, – соглашался он. – Хочешь, найдем мы твоего Андрея, и сосватаю я вас. Мало того, приданое богатое дам за тебя?
– Хочу…
– Ну, будь по-твоему, – в голосе послышался металл.
Он тяжело поднялся и пошел прочь из ее комнаты.
Но не успел он дойти до двери, как она пулей опередила его и бросилась ему сзади на шею.
– Машенька, любовь моя, ненаглядная! – он обнял ее крепко. В серых глазах стояли слезы. – Никому я тебя не отдам.
– Неужто и впрямь отдал бы Андрею?
– Не отдал бы. Скорее жизни бы себя лишил. А там уж – иди куда хошь.
Они целовали друг друга так, будто не виделись целую вечность. И она снова так крепко и нежно обнимала его за могучую шею.
Он взял ее на руки и отнес на кровать. В этот раз их соитие было не столько страстным, сколько полным нежности. А после они долго лежали рядом и смотрели друг другу в глаза.
– Хочешь, я завтра же распущу весь свой срамной гарем?
– Сколько их у тебя? – робко спросила Маша.
– Сто пятьдесят душ.
– Ого! И все красивые?
Михайлов вместо ответа тяжко вздохнул.
– Распустишь, и куда они пойдут? Сейчас зима. Околеют еще в лесах.
– И то верно. А что с ними делать?
– А ты покажешь мне их?
– Ну, зачем тебе?
– Не знаю я, твое благородие. Я хочу хоть разик увидеть тех же самых, что были тогда на празднике, голыми… И чтобы ты при мне с ними…
– Ты что?! – опешил Михайлов.
– Не знаю, от мыслей об этом у меня аж дух заходится.
– Ты так не похожа на других женщин.
– И еще я хочу, чтобы они меня ласкали, по очереди.
– Пусть будет по-твоему.
– Когда?
– Да хоть сегодня велю привести тебе с десяток.
Удивленный таким поворотом, Михайлов почесал русый затылок, но исполнил просьбу своей ненасытной до утех любовницы.
В назначенный вечер он не повел Машу в подвал, Михайлов все еще побаивался показывать своей возлюбленной все откровенные прелести двух пыточных комнат. Как и не хотел ее встречи с прежними подругами – Аленой и Ириной.
Поэтому он велел Анне привести прямо в комнату к Маше, вечером, с десяток хорошеньких, юных дев в обнаженном виде. В комнате Маши было жарко натоплено, и горело множество свечей. Она сама, словно королева, уселась в высокие подушки и скинула с себя нательную рубашку.
Одна за другой девушки робко зашли в барские покои. Анна их выстроила в шеренгу.
– Можешь идти, – Михайлов приказал Анне удалиться.
Она, сжав зубы от разочарования, исполнила его просьбу. Как ей было не по душе то, что эта молодая крестьянка стала постепенно превращаться в мадам де Помпадур местного пошиба. Анна ненавидела Машу всей своей черной душой и знала, что рано или поздно придет для новоявленной королевы час неминуемой расплаты.
А пока Маша чувствовала себя некоронованной королевой при сильном и властном короле, которому подчиняются все, от мала до велика. Маша подозревала, что это счастье не может длиться слишком долго, а потому пила его большими и жадными глотками.
– Роман Алексеевич, – говорила она сбивчивым голосом. – Я сяду в подушках и раздвину ножки, а они пусть по очереди подходят ко мне и лижут мой секель. Какая лучше всех это сделает, ту мы наградим. Хорошо?
– Хорошо, Машенька, – отвечал ей довольный Михайлов.
А потом начинался сам спектакль. Маша закусывала губы, мычала от удовольствия, легонько прикасалась к плечам девиц, давая команды менять друг дружку.
В перерывах между сменами Михайлов видел, как ее маленькая вагина блестит от обильно текущих соков, а секель торчит на целый вершок. После пяти девиц Маша, наконец, кончила, выкрикнув что-то непонятное. Голова ее запрокинулась назад, волосы разметались по подушке. В эти минуты она была очень красива.
– А теперь, любимый, возьми меня прямо при них.
Михайлов, дрожа от вожделения, ставил Машу на колени и с силой входил в нее сзади.
Потом, после небольшого отдыха, она приказывала всем девушкам, также, по очереди, ласкать барина ртом. Но не давала его горячему семени выстрелить в чужое горло. Она сама, словно жадная хищница припадала к живому источнику, слизывая последние капли. Она высасывала своего Михайлова досуха.
Потом они засыпали в объятиях друг друга, приказав Анне увести девиц.
– Покажи мне свои подвалы, – уговаривала Маша своего любовника поутру.
– И не проси, не покажу, – стыдился он.
Но однажды, после многочисленных Машиных просьб, Михайлов сдался.
– Только мы пойдем туда ночью, когда все девы спят. Мы не станем никого будить. Хорошо?