Страница 61 из 108
– Откуда? Откуда, ты знаешь все это? – еле шевеля языком, спрашивал он. – Анус? Кто тебя научил? У вас, в деревне, это место называют иначе.
– Моему слуху претят многие слова, что я слышала в деревне. Роман Алексеевич, ты любишь Пушкина? Знаешь его стихи?
– Немногие. А причем тут Пушкин?
– Можно, я отвечу тебе его четверостишием из поэмы «Евгений Онегин»:
Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива,
Она в семье своей родной
Казалась девочкой чужой.
– Я и была здесь, в деревне, немного чужой…
– Как быстро ты учишь Пушкина. Бьюсь об заклад, тебя стихам не учили в детстве.
– Не учили. Я когда их читаю, то, кажется, что видела их много раз. Не просто видела, знала наизусть. Иногда я и вовсе чувствую странные вещи.
– Что, например?
– Ты не будешь смеяться?
– Нет, что ты!
– Иногда мне кажется, что я сама умею писать стихи.
– Но как, ангел мой?
– Сама не ведаю. Да, ладно, бог с ними, со стихами, – она улыбнулась. – А вот слово «анус» я нашла в медицинском атласе. Он имеется в твоей библиотеке, на третьей полке.
– Ты поражаешь меня с каждым днем все сильнее и сильнее.
– Я полюбила тебя, Роман Алексеевич… Иди ко мне, я награжу тебя изысканною лаской.
С этими словами она приникла ртом к его мощному приапу и принялась энергично двигать головой. Свободная рука скользнула к промежности, а после два пальчика вошли в сжатое колечко его ануса. Она двигала ими ровно до тех пор, пока под ее пальцами не вырос шарик, величиной с большой грецкий орех. Михайлов не просто стонал от наслаждения, он издавал какие-то скулящие звуки, и наконец, разрядился, как она и предсказывала, всем своим нижним нервом. Наслаждение прокатилось от задних врат до пульсирующей головки. Он чуть не потерял сознание от острого, доселе неведомого ощущения.
«Она точно – колдунья, – шептал он среди ночи. – Только самая прекрасная в мире колдунья. Она знает анатомию мужчины так, словно сама мужчина».
* * *
– Ваше благородие, я дала все распоряжения относительно стола. В конце вечера даже привезут мороженое, – поясняла Анна. – Будет множество свечей.
– Сколько человек приглашено?
– Двадцать пять.
– Наталья будет?
– Ну, а как же?
– Я прошу тебя, Анна, только без ритуальных жертв. Не хочу я крови. Чтобы и порок не было.
– Ну, это скучно! – поморщилась Анна. – Я хотела немного помучить одну…
– Нет, только не в Сочельник. И потом я побуду с гостями час или два и уйду спать.
– Как так, батюшка? Ты забыл о нашей традиции? В эту ночь ты наряжаешься Гераклом и в конце праздника силой берешь не менее двенадцати дев! Так что крови не избежать…
– Я уже не молод. Мне не выдержать столько.
– А ты не трать силы на Машку, тогда и сможешь. А потом я дам тебе выпить китайского напитка. Он взбодрит тебя.
– Не очень-то и напитков всяких мне хочется… Ладно, посмотрим потом. Иди к себе.
– Все-то ты меня, милостивый государь, гонишь, словно и не родня я тебе и не подруга верная, – упрекнула его Анна. – Раньше Аннушкой звал, почитал, советовался. А как появилась эта мерзавка, так все забыл. И бабы другие не нужны. Одна Машка на уме.
– Ну, что поделать, коли душой я к ней прикипел? Не могу я тебе всего-то растолковать. Люблю я ее…
* * *
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Три дня после Сочельника. Январь 1849.
В тайном вертепе помещика Михайлова столы ломились от богатых закусок и вин. На крахмальной скатерти лежали фарфоровые блюда с огромными серыми осетрами, украшенные кремовыми розетками и зеленью; грибные и гусиные паштеты плакали слезами прозрачного жира; страсбургские пироги
[24]
[Страсбургский пирог – деликатесный паштет из фуа-гра с добавлением трюфелей, рябчиков, и перемолотой свинины. Запекается в тесте для сохранения формы. Был изобретён нормандским поваром Жаном-Жозефом Клозом в 1782 году.]
манили своим заморским ароматом; заливное с хреном тряслось от каждого танцевального па; молочные поросята блестели в свете свечей карамельной корочкой; диковинные ананасы и персики казались непременными атрибутами райской жизни; запотевшие бутылки вина и шампанское во льду ждали белоперчаточных рук официантов. Отцы гедонистической морали нашли бы в этой обители лучший образчик своих самых смелых грез.
Сверху играл оркестр. Уже вовсю кружили пары. Но, как вам известно, дорогие мои, в этом доме, где царили слишком свободные нравы, во фраках вальсировали лишь мужчины, все женщины здесь были обнажены. Таковы были давние традиции этого дома. И именно сейчас эти самые традиции так раздражали его хозяина.
* * *
Накануне у Михайлова состоялся разговор со своей ненаглядной Машенькой.
– Мари, в сам Сочельник я должен быть с семьей – супругой и детьми. А после я дам небольшой бал здесь.
– Твое благородие, ты меня пригласишь на него?
– Нет, ma chère, тебя там не будет. Мало того, я закрою твою комнату на замок. У меня в гостях будут одни мужчины. Это – чисто мужская компания. Женщинам там нет места. И не возражай и не спрашивай меня ни о чем. Ты ляжешь пораньше спать. И даже если звуки музыки разбудят тебя, ты все равно должна лежать в своей постели. Я постараюсь среди ночи навестить тебя. Ты станешь меня ждать.
– Но…
– Никаких но! В этот раз ты должна слушать меня без пререканий, – в его голосе звучали металлические нотки. – Когда я справлю свой традиционный бал, мы будем вместе целую неделю. Я тебе обещаю. И я подумаю о том, чтобы съездить нам на недельку в столицу.
Маша захлопала в ладоши, а потом сделала вид, что немного обиделась. На самом деле, ей жутко нравилось, когда Михайлов приказывал ей. Металлические нотки в его голосе не на шутку возбуждали ее. Выслушав его внимательно, он обронила:
– А сейчас ты свободен? Сейчас ты не станешь меня запирать?
– Не понял.
– Все ты понял, твое благородие. Пойдем скорее.
– Ты прелесть, ma chère!
* * *
И вот уже в вальсе откружили странные пары, вот уже многие из джентльменов сходили с избранницами в свои будуары, чтобы сбросить первый накал бьющейся, словно фонтан похоти, как хитроумная Анна сменила состав девиц на более свежий, еще не тронутый дерзкими приапами.