Страница 49 из 108
– Вот как приедет, тады и разговор другой будет. А пока объявляю тебе господское решение. Собирай свои пожитки, и я отвезу тебя в девичью. Там тебе работу дадут, все как положено крепостной. Потому, как волную свою ты предъявить не можешь.
– Но, как же так? – у Маши дрожал подбородок, она пятилась от приказчика.
– А чего это, ты, девка, сырость тут разводишь? Тётка твоя померла – царство ей небесное. На все воля божья… Так не одной же тебе в доме торчать? Пойдешь туда, где весь народ – к девкам и бабам. Там и веселее. И тётку помянёте. А ежели объявится твой жених, так он сам разберется с нашим хозяином. Так? Так! – приказчик сам удивился простоте и логичности своей речи.
– А коз куда? И кур?
– А их я себе во двор заберу. Пусть скотинка у меня пока поживет. Сегодня вечером всех и заберу.
– А собаку?
– А собаку, дева, некуда мне брать. Я отвяжу ее вечером. Пусть на улице кормится.
– Но как же… Жучка старенькая, – заплакала Маша.
– Цыц, не трави душу. Нету у меня времени разбираться с твоей псарней. Коз и кур, сказал, заберу…
Конец разговора проходил уже на крыльце. Приказчик укладывал в тарантас нехитрые Машины пожитки.
Со стороны подклета вышел высокий и худой Витька Брызгалов. У него на длинной веревке была привязана старенькая и седая Жучка. Собачка дернулась в сторону хозяйки и захлебнулась от лая. Маша бросилась к ней и обняла псину на прощание. Слезы душили так, что она не могла сдвинуться с места.
– Маша, не горюй, я заберу Жучу, – жалостливо пообещал Витька. – Ты только того, не пропадай. Возвращайся, Машка. Я женюсь на тебе, любой…
– Витюша, ты только не обижай собаку, – крикнула ему Маша, и голос ее потонул в дребезжанье старого тарантаса.
* * *
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Вечер того же дня.
В комнате, где сидел Роман Алексеевич, стоял полумрак – толстые портьеры скрывали дневной свет, пробивающийся в окна.
В коридоре послышался стук быстрых шагов. Это были женские каблуки. Дверь распахнулась, и на пороге появилась сестра Романа Алексеевича, его главная доверительница, Анна.
Анна победно улыбалась.
– Ну? – хмуро спросил Роман Алексеевич, глядя исподлобья на Анну.
Та, изящным движением, обошла кресло барина, стянула с руки кружевную перчатку, открыла коричневый ридикюль в черных рюшах и выудила на свет две свернутые бумаги.
– Вот они, вольные. Одна на покойного Василия, другая на Марию Васильевну Курочкину.
Барин развернул пожелтевшие от времени листы с гербовыми печатями и бегло прочел документы.
– Разожги камин.
– В такую-то жару? – с легкой издевкой спросила Анна.
– Сказал, разожги, – Михайлов крепко сжал кулаки.
Через десять минут вольные сгорели в жарком пламени камина.
– Да, насчет нотариуса. Я хорошо заплатила ему. Теперь он не помнит ни о какой сделке с покойным Курочкиным.
– А запись в учетной книге?
– Он искусно заменил страничку. Ему было за что стараться.
– Возьми! – Михайлов кинул в руки Анны увесистый кожаный кошель, полный золотых.
– Да, в сундуке кроме вольных, было немного деньжат.
– Могла бы о них и не вспоминать.
– Ты знаешь, что я честна с тобой. Честна всегда. Даже самой странно! – она коротко хохотнула. – Я могу идти?
– Обожди… Как прошли похороны? Никто ничего не заподозрил? – на лице Михайлова появилось выражение досады. – Все же… Неужто нельзя было сделать иначе?
– Нет, здесь все чисто. Народу было мало, приказчик пустил слух, что не исключена холера. Так к концу похорон даже последних соседок как ветром сдуло. А по поводу того, можно ли было иначе? Может и можно, да только ждать-то тебе было невтерпеж. Да и женишок скоро приедет. Все могло сорваться.
– Хорошо.
– Я пошла?
– Ты нарочно?
– Ну, что еще? – играя губами, спросила Анна.
– Где она? – дрожащим голосом спросил Михайлов.
– Птичка в клетке. Утомилась и спит. Я велела ее оставить в одном из гостевых будуаров.
– Это ты правильно сделала. Держи ее отдельно от других. Подвалы на время закрой плотно. Чтобы ни звука оттуда. Пусть думает, что мы с ней одни в усадьбе.
– О, даже так?
– Именно…
– Что только любовь с людьми делает.
– Не знаю, что за чувства я к ней питаю. Самому – дивно. Поверишь, порой хочу ей ножки целовать, а иной раз хочу задушить или… голову отрубить.
– Свят-свят! Эдак ты рехнешься, братец!
– Ведьма она, похоже. Как увидел ее, так покоя лишился.
– Ну, и не таких ведьм мы приручали. Не таких кобыл объезжали. Прикажешь в бане отмыть и принести ее тебе на блюде?
– Нет, что ты! Пусть спит. Я не хочу ее пугать раньше времени. Хочу, чтобы она сама меня полюбила, как Андрея того.
Анна только хмыкнула в ответ.
* * *
Наутро следующего дня Маша проснулась в такой комнате, которая не могла ей присниться в самом смелом сновидении. Стены были оклеены розовым шелком, по которому струились набивные белые розочки. Кровать, на которой она спала, казалась воздушной. Сверху спускался фалдами бархатный балдахин. Тут же стоял высокий шкаф, изящный комод, стулья с витыми спинками. На полу был расстелен персидский ковер.
Маша сама не помнила, как оказалась в этой комнате. Она лишь помнила, как приказчик посадил ее на свою бричку и повез отчего-то не в сторону основной усадьбы, а в сторону леса. Помнила она и долговязую фигуру Брызгалова с Жучкой на веревке. Он стоял и долго махал ей вослед.
«Вот оно!» – подумала Маша и облокотилась об стенку трясущегося тарантаса. На улице вечерело. Стал накрапывать летний дождь.
Маша тихо плакала, проклиная свою судьбу и вспоминая тётю. Она уныло смотрела на дорогу и сама не заметила, как от слабости и потрясений последних дней заснула. А когда проснулась утром, то обнаружила себя в этой, роскошной комнате.
В дверь кто-то постучал. Маша настороженно села, спустив ноги с кровати. Она искала глазами свою рубашку и запону с вышитыми лебедями, но не обнаружила их рядом.
Она была одета лишь в тоненькую нательную срачицу
[19]
[Срачица – сорочка, исподняя одежда (устар.)]
.
В комнату заглянула какая-то женщина, одетая как господские горничные. Она положила на стул отстиранные и чистые вещи Машеньки, а также очищенные от грязи новые туфли.
– Барышня, вы кушать сейчас будете или позже?