Кабальеро

Тали завели с рея «Елисаветы», и полторы тонны чугуна медленно поплыли над водой, будто кит на верёвочке. Сукин командовал шёпотом: на такелаже орать бессмысленно. Орудие село на кильблоки, лодку повело, корма ушла в воду на добрых полфута.

— Припас вперёд, — сказал лейтенант. — И троих гребцов с кормы убрать. Она у нас теперь дама с характером.

Командиром на канонерку я поставил боцмана Ерофеича — того самого, что придумал подрезать канат «Клео» верпом на поплавках. Крепление Сукин проверил дважды, откат просчитал, а после взял нового хозяина лодки за пуговицу и объяснил ему основы предстоящей службы: без нужды не палить, борт не перегружать, в свежую погоду держаться за «Елисаветой», на волне не геройствовать. Лодка низкобортная, а море тут дурное.

— Ясно, Иван Андреевич.

— Ни черта не ясно. А ну повтори!

Боцман оттарабанил ответ. Лишь с третьего раза Сукин был удовлетворён.

Захваченные баты законопатили и привели в божеский вид. Мы тем временем думали, что предпринять далее. Конечно, очень хотелось добить гадов, напавших на Якутат. Но разведчики-атна, ушедшие в лес, сообщили, что противник рассеялся в лесах в глубине континента. Ловить их там — это терять темп, а Резанов потребовал немедленного наступления, причём такого, о котором не стыдно отписать в Петербург.

Но тут выяснилось, что нападавшие были все, как один, из прибрежных кланов.

— Дайте мне пару пушечных кораблей, — попросил Ларионов, — и я их загоняю. Сами уйдут из этих мест, или каяться придут.

Так и сделали. Погрузили союзников-атна в захваченные баты, оставили канонерку, чтобы отбиться от тлинкитов, если они вернутся под Якутат, и отплыли на Ситку. Майору пообещали прислать оттуда ещё пару кораблей.

Домой я явился в палёном сюртуке, с обожжёнными бровями и в полной уверенности, что заслужил почетную встречу. Ага, щаз!

Моана взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету. Тея зашла с другого боку и стала считать вслух:

— Раз дырка. Два дырка. Три…

— Это сажа, а не дырка.

— Сажа тоже считать?

— Сажу не надо.

— Тогда я сажа отдельно считай, — решила Тея.

Затем в обстановке осуждающего молчания они стащили с меня сюртук. Моана осмотрела на свет рубаху, нашла прожжённую дыру на плече и показала Тее. Та поглядела и сказала что-то по-своему, коротко и, судя по лицам обеих, крайне обидное.

— Что она сказала?

— Она сказала: твой ум остался на корабле, — перевела Моана.

— Плохо переводить, — заметила Тея. — Я говорить: в вода.

— Девочки, когда я вижу вас, сразу теряю разум! — попытался отшутиться я.

Тут дверь толкнули снизу, и в комнату протиснулся Черныш.

Пса со стрелой под лопаткой я оставил на попечение своих женщин и, честно говоря, простился с ним. Но нет, жив бродяга! Островитянки выхаживали его всю весну, и вот он стоял теперь, живой-здоровый и явно довольный жизнью.

Черныш обнюхал мне сапоги, поднялся на задние лапы и упёрся передними в грудь.

— Он тебя ждать, — сказала Тея. — Каждый день у дверь сидеть. Утро сидеть, вечер сидеть. Кушать плохо.

— Мы кормить, а ждал он тебя, — сказала Моана. — Теперь твоя собака.

Я нашёл под шерстью бугор от стрелы, твёрдый, как узел на канате. Пёс терпел. Потом лёг мне на сапог и заснул. Так и пришлось ему оставить сапоги.

Наутро меня взяли в оборот со всех сторон разом. Резанову нужна была быстрая победа, Баранов стонал, что полторы сотни воинов-атна нам не прокормить, да еще с полсотни промышленных людей заняты войной в самый что ни на есть охотничий сезон. Да и мне хотелось придавить гада побыстрее.

Три дня я ходил вокруг этого дела и не находил, за что ухватиться. Логово Котлеана могло стоять где угодно на сотне вёрст сырого бурелома, и посылать туда людей наугад — никуда не годная тактика.

А на четвёртый день я вышел с Чернышом на берег. Пёс сунулся в кучу плавника, повёл носом и пошёл вдоль воды ровной ниткой, никуда не сворачивая и не слушая, как я его зову. В конце этой нитки, под перевёрнутой батой, обнаружилась крыса.

Я стоял и смотрел на эту крысу, чувствуя себя недоумком. Вот же решение, под носом было! Собаки могут найти этих гадов по следу. Больше того, Акаитчо прямо говорил, что для того они своих собак на войну и взяли, те специально выучены стеречь, искать чужих людей в лесу и идти по следу Только и осталось, что этот след организовать. Не нужно нам искать Котлеана, пусть он сам нас найдёт. А дальше мы постараемся его не упустить.

Дальше план сложился будто сам собой. Котлеан нападает на наших на берегу, бьёт лесорубов — значит, дадим ему лесорубов. На том самом участке, где он положил троих наших, снова застучат топоры, на берегу лягут баты под вывоз, и всё это будет выглядеть как обычная русская жадность. Он придёт: ему надо показать своим, что война идёт хорошо, а для такого дела напасть на русских — милое дело.

Вечером я собрал Сукина, Акаитчо и Кетля, и изложил им свои мысли. План-капкан таков: мы посылаем людей на заготовку леса на континент. Атна засядут в глубине леса, за спиной у гостей. Люди Кетля укроются ниже по течению, а пара бат с пушками встанет у выхода из мелкой реки и закроет море; морскую часть, как и прежде, ведёт Сукин.

Всех убивать нельзя: часть должна уйти, а следом за ней пойдут наши следопыты с собаками. Лесорубами, разумеется, нарядим вооружённых добровольцев, не работников с топорами.

На том и порешили. Резанов пришел от военной хитрости в восторг, сказав, что я новый Сципион и Ганнибал Барка в одном лице. Баранов сначала отнекивался, опасаясь потерь, но затем под давлением Резанова согласился.

Общее «добро» на засаду получено.

Место выбрали то самое, где месяц назад положили троих наших: узкая падь, ручей и хороший строевой лес по обоим склонам. Тут и устроили нашу «лесозаготовку». Ружья спрятали под лапником, за брёвнами и в лодках; мой штуцер ждал в двух шагах под мешковиной. Ефимка изображал подручного, хоть и носил воду раз в двадцать чаще, чем требуется нормальному человеку.

Расставились с ночи. Акаитчо с основными силами ушёл в глубину леса, за спину будущим гостям, Тыгак сидел где-то впереди, а Кетль со своими залёг ниже по течению, в тростнике. Баты стояли в прибрежных камышах у выхода из речки в море.