Кабальеро

Глава 2

Гребцы налегли на вёсла, стараясь быстрее подойти к берегу и помочь пылающему Якутату.

«Елисавета» уже не могла поддержать нас огнём. Над водой тянулся дым, видимость упала, и картечь ударила бы по своим. Сукин держал борт вдоль берега, чтобы всякий на песке видел выкаченную пушку и думал о ней, а не о нас.

А дальше пошла потеха. Индейцы с криками бросились в бой: Акаитчо со своими атна — налево, Кетль с тлинкитами — направо. А мы с Ефимкой и десятком моряков бросились прямо к погребу, с вёдрами и баграми, словно пожарный расчёт, только без единого огнетушителя.

На берегу царила неразбериха: всё горело, стреляли из-за каждого угла, кто-то полз к воде, оставляя за собой тёмную борозду, а за частоколом наши палили в белый свет, не разбирая, кто перед ними.

Вскоре мы оказались у погреба. Горели кровля и навес перед дверью. Сам порох лежал внутри, в закрытых бочонках, а у порога валялись разбитая тара и чёрная дорожка зерна, растянутая шагов на пять.

— Целые бочки катить к воде! — заорал я. — Заливайте их водой. Кровлю растаскивай баграми, всю, к чёртовой матери!

Тут из-за крайнего сарая дважды ударили выстрелы. Пуля щёлкнула по бревну возле Ефимкиной головы. Парень присел, не выпустив ведра. Стрелка тут же снял из лука Тыгак, остальных бандитов отбросили индейцы Акаитчо. Мы тем временем начали выкатывать из горящего склада бочки.

И тут огонь дошёл до рассыпанного пороха.

Дорожка вспыхнула разом и огонёк побежал по земле шипящей, как по запалу у петарды. Шла она прямо к вытащенным нами бочкам. Люди шарахнулись. Ефимка дёрнул меня за рукав так, что чуть не вывернул плечо.

Спасла нас только сила и быстрая реакция Фёдора Толстого. Стремительно рванув к пороховой дорожке, я ударом ноги прервал её, взрыхлив песок. Огонь добежал до моего сапога, полоса зашипела, выпустила облако вонючего дыма и погасла в трёх шагах от бочек с порохом. Порох был спасён!

Только теперь я смог оглядеться. Дела шли скверно. Напавшие тлинклиты успели войти за внешнюю ограду, занять два строения у ворот, запалить несколько изб и лабазов, положить кого-то из работников и отрезать берег от середины поста. Двоих наших они уже вязали, чтобы увести с собой.

Но появление воинов-атна, промышленных людей и моряков переломило ход боя. Тлинклитов начали теснить, выбивая их из городка. К тому же Сукин картечным огнем запер берег, а моряки с «Елисаветы» сошли на песок и встали цепью между водой и постом. Акаитчо двинул к своим, соединился со второй полусотней и начал выдавливать чужих из внешних строений.

Когда до нападавших дошло, что море закрыто, они бросили лодки, оставили добычу и быстро начали отходить по суше. Кетль пошёл за оставленными батами.

Акаитчо развернулся ко мне, мимикой показывая. что надо преследовать. Я запретил.

— Не гнаться! Сначала разберёмся с пожаром.

Конечно, очень хотелось переловить этих сукиных детей всех до единого. Но пришлось взять себя в руки. Якутат горит, надо его тушить, а отступление в такой войне частенько оказывается приглашением в засаду.

Постепенно стрельба замолкла.

Убитых оказалось восемь: трое русских, четверо местных работников и один воин атна, которого нашли у самого лабаза, — он лез внутрь, где кричали. Раненых было втрое больше, среди них хватало тяжёлых. Двоих связанных мы отбили у самых ворот, а четверых жителей нападавшие увели ещё в самом начале.

Затем я разыскал коменданта и принялся выяснять, как он дошёл до жизни такой. Выяснилось, что мои указания были выполнены ровно наполовину. Сигнал тревоги комендант завёл, усилил караул. Учения гонял раза три за зиму, «когда позволяли работы». Злоупотребления промышленных разбирал медленно. В общем, сделал всё наполовину, и результат вышел соответствующий.

Наши разборки прервало появление пленных. Было их двое: молодой воин с простреленным бедром и другой, постарше, которого замели возле вражеских бат. Говорили с ними через Кетля и Фрола.

Первым делом получили подтверждение того, что это не Котлеан. Напал тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Дальше пошёл длинный и путаный список жалоб, из которого мне надо предстояло выцедить правду. Короче, знакомая история.

За работу не платили вовсе, а случалось — совали табак или дрянные, испорченные товары. Улов из устья местной речки отобрали, сославшись на компанейское право. Женщину, взятую промышленным алеутом «до разбирательства», родне так и не отдали. Ну и главный повод: склады на Якутате богатые, ограда дырявая, а порох и ружья — они всегда нужны.

Ларионов слушал, багровел и вставлял реплики, точно адвокат на процессе. Про табак, мол — ложь. Про улов — не отбирали, а «забирали в счёт долга». Про женщину — сама не хочет уходить.

Возможно, он и не врал, просто каждый из этих рассказов был раздут вдвое, как всякая обида. Мне, в общем, было плевать. Меня занимало другое: показал ли кто-нибудь из обиженных дорогу к погребу. Обиженный работник, знающий, где лежит твой порох, легко становится вражеским разведчиком, причём обученным за твой же счёт.

— Обвинять сейчас не стану, — сказал я Ларионову. — Отбились — уже хорошо. Но садитесь в осаду. За ограду без охраны не ходить, оружие держать при людях, порох снова в одну кучу не собирать. Я вернусь с войском. Второй раз вам так не повезёт.

Он кивнул с облегчением. Рано радуетесь, батенька!

— И вот ещё. Бесплатные работы прекратить нынче же. За всё, что взято, — расплатиться или записать долг в ведомость, при свидетелях. Женщину вернуть родне либо разобрать дело при её родичах, при мне и при попе. Работников, которых держите силой, отпустить.

— Ваше сиятельство, эдак они решат, что нас можно бить!

— Они уже решили, Сергей Фёдорович. Мы видели это сегодня утром. Теперь придётся отучать. Долго! А после войны мы с вами сядем и поговорим отдельно. Обо всём.

На другое утро мы проверили бочки и убедились, что, несмотря на водные процедуры, порох уцелел. Дерево разбухло, обручи сели плотнее, а внутри было сухо. Погиб лишь порох из битой тары у порога, залитый водой во время тушения, да и хрен бы с ним. Ларионов ходил вокруг штабеля счастливый, как школьник, которому вернули отобранную рогатку.

Пока комендант занялся восстановлением сожжённого, я вернулся на «Елисавету». Тут, в якутатской гавани, за косой, мы наконец поставили на канонерку карронаду.