Кабальеро

Команда заняла места без суеты, точно репетировала это неделю. Комендор сдёрнул чехол с бортовой двенадцатифунтовой, из крюйт-камеры подали заряды, кто-то волок ящик с картечными жестянками. Канонерку и бату Сукин держал у борта и вперёд не пускал: пока не видно обстановки, соваться туда глупо.

В прошлой моей жизни на такой случай выла сирена, а тут вся тревога — колокол да глотка часового. Я взял трубу.

Ново-Российск горел с трёх углов. Ни пожарной команды, ни огнетушителей тут отродясь не водилось — тушат вёдрами и молитвой. Пылали внешние сараи и баня. С северной стороны в ограде зиял пролом шагов в десять. На отмели лежали чужие баты, вытащенные носами на песок. Внутри стреляли. У ворот шла свалка, и там же мелькали атна — дрались вместе с нашими, не подаваясь назад.

Защитники сидели в середине поста, вокруг казармы и конторы, и вроде бы отбивались.

— Кетль! Что за твари там на наших нападают?

Тлинкит долго смотрел на баты, знаки и одежду. Потом коротко ответил. Это был тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Не Котлеан, но тоже ничего хорошего. У этих свои счёты — с Ларионовым, с постом и со всеми нами разом.

Потом я разглядел такое, что меня продрало по хребту.

Нападавшие действовали продуманно, они сразу пошли к кладовой и казарме, где стояли ружейные стойки, не задерживаясь ни у изб, ни у скотины. Значит, кто-то подробно растолковал им, где что лежит. Знать такое мог только свой, просидевший внутри не первый месяц.

И третья партия уже подходила к пороховому погребу, а стоял он снаружи ограды, у самой воды.

Ларионов, хрен ему в глотку, разделил запас надвое. Одну часть увёз наверх, другую оставил внизу, где удобнее выгружать с лодок.

— Дистанция? — спросил я.

— Три кабельтова. Наши близко, — Сукин не отрывался от трубы. — Заденем своих.

— А если они возьмут порох?

Он молчал одну секунду. Для меня она растянулась на полчаса.

Мы оба понимали, что дело дрянь! Унесут порох — получат общак на всю осеннюю войну. Взорвут — не станет ни поста, ни защитников, ни атна, ни разговора. Ждать было нельзя.

— Картечью. По тем, у погреба!

— Есть картечью.

Сукин сам подправил поворот, чтобы борт лёг вдоль берега и залп ушёл от казармы к воде. Расчёт выкатил пушку. Всё это заняло меньше времени, чем моё решение.

Одновременно за бортом стучали вёсла: Акаитчо со своими, Тыгак и Кетль перебирались в канонерку и бату. Сразу после выстрела они пойдут на берег, отсекут чужих от лодок и пробьются к нашим.

— Готово!

— Пли!

Ударило так, что палуба подпрыгнула, и весь мир на секунду заволокло белым. Капец врагу, хана ушам.

Картечь ударила по берег. У погреба людей смело, как ветром: трое так и остались лежать, прочие брызнули врассыпную — кто за угол, кто в воду, кто просто побежал. За частоколом закричали, и крик был радостный: там поняли, что пришли свои.

Всё, поспели вовремя!

Ветер отнёс дым. В пяти саженях от погреба, с наветра, горел сарай. Искры уже сыпались на дранку кровли, у двери тлело раскиданное тряпьё. Рядом на песке валялись два пороховых бочонка, брошенные при бегстве.

Сукин опустил трубу.

— Если там осталось хотя бы половина прежнего запаса…

— В шлюпки! Живо!

Канонерка и бата отвалили от борта. До берега оставалась половина кабельтова вязкого мелководья, где вёслами не разгонишься.

Огонь уже полз по кровле погреба.

А там порох!