Кабальеро

Затем началось самое тоскливое — ожидание. Сначала я играл с Чернышом, гоняя его туда-сюда по берегу моря. Затем нам обоим это наскучило, и я просто сидел на перевёрнутой бате, философски покуривая и размышляя, как бы половчее уломать Резанова пробить в Петербурге разрешение на добычу золота. К исходу шестого часа я почти решил, что Котлеан нас раскусил, и я зря блефую, как в покере против шулера.

И тут всё переменилось. Первым врага почуял Черныш. Поднял голову, вытянул морду и дважды коротко потянул воздух, будто пробуя его на вкус. Затем повернулся ко мне и тихо зарычал.

Из-за валежника выскользнул Тыгак, присел на корточки, взял из моих рук ковш, отпил и сказал буднично, ровно про погоду:

— Люди. Много. Две стороны.

Сигнала я не дал. До зуда в ладонях хотелось ударить первыми, пока они не развернулись. Но если начать сейчас, они откатятся в лес нетронутыми и Акаитчо останется у них сбоку, а не за спиной. Пускать надо было глубже.

— Передай всем: пока ждём, — тихонько приказал я Ефимке. — Пусть ближе подойдут.

Вдруг раздались выстрелы. Хлопнуло справа, затем слева, а следом сразу три раза. Ванька Косой, стоявший с топором у крайней сосны, сел на землю и удивлённо уставился на своё плечо; двое поволокли его за брёвна.

У меня аж руки зачесались взять штуцер и кого-нибудь завалить. Но нельзя. Надо было выманить их ближе.

— Лежать! — скомандовал я. — Прячься за брёвна! К воде не сметь! Никому!

И враги поверили. Когда противник прижат к берегу и толком не отвечает, это читается сразу, значит, надо дожимать.

И гости пошли смелее, в полный рост, с двух сторон, уверенные, что до победы осталось немного. Между деревьев замелькали их силуэты с деревянными масками, ружьями, луками и топорами.

И в этот момент я дал сигнал Акаитчо. Атна не пошли толпой, они возникли небольшими группами сразу в шести местах, перекрывая стёжки для отхода, — здешние тропы они выучили лучше хозяев. Кто-то обернулся, кто-то заорал, и весь их грамотный мешок за минуту вывернулся наизнанку.

Сражение развивалось стремительно: хлопали выстрелы, тут и там в лесу разгорались молниеносные схватки. Я выстрелил из штуцера, снова его зарядил, но второго выстрела не потребовалось. Люди Котлеана, оказавшись между атна, берегом моря и рекой, бросились сначала к реке. Как оказалось, они подошли на лодках и теперь хотели так же уйти. Но к ним из тростника выскочили наперерез баты Кетля: две чужие лодки он взял на абордаж с ходу, третью перевернул. Часть тлинкитов уже полегла, четверо бросили оружие и сели на землю, прочие стали разбегаться по лесу, уходя вверх по течению реки, в чащу. Атна долго гонялись за ними, пока я не приказал возвращаться.

Всего мы насчитали с две дюжины убитых колошей, собрали двенадцать ружей и семь луков. У нас обошлось без невозвратных потерь. Раненых набралось семеро, Ванька Косой в их числе, и, судя по всему, с его плечом предстояло возиться долго.

Теперь пришло время выследить остальных. Тыгак прошёл по склону, посидел у каждого мятого куста и вынес приговор: ушли раненые, идут одной ниткой, по сторонам не расходятся. Значит, надо их выследить.

В погоню отправились семеро: я, Акаитчо, Тыгак, двое его следопытов, Кетль и Фрол — толмач в таком деле нужнее лишнего ружья. Прочие остались подбирать раненых и стеречь пленных.

С собой взяли четырех собак, и повёл их Черныш. Тыгак довел нас до опушки, а там встал. Беглецы прошли по сухой осыпи, спустились в ручей и шагали по воде столько, сколько хватило духу. Вода унесла всё, что могла унести.

Тогда я спустил Черныша. Пёс прошёл вдоль осыпи, дважды вернулся, ткнулся носом в мокрый мох под кустом и сел. Тыгак присел рядом, поглядел и молча показал мне два тёмных пятна на листе. Так и есть. Кровь!

Дальше собаки работали, а мы шли следом. Трижды след раздваивался, и всякий раз Черныш садился на верной стёжке и ждал, пока подойдут люди. Один раз он сел вовсе на пустом месте, у поваленной ели, и Тыгак долго не соглашался, ходил кругами и хмурился, а потом отвернул палую листву и нашёл следы крови: там раненого клали отдыхать. После этого он перестал спорить с собакой.

Первые вёрсты шли ходко, затем начали красться. Чем ближе была их нора, тем меньше говорили следопыты, а через час перешли на одни знаки. Собакам обвязали тряпьём морды, и они брели, косясь на нас с укоризной, но молча.

Тут Тыгак показал нам класс, указав столько следов и примет, сколько я сам не увидел бы и за неделю. Начал он с затёсов на стволах — старых и подновлённых. Показал боковые тропки, заложенные валежником так, чтобы чужой прошёл мимо. Затем нам попались признаки близкого жилья: сложенные впрок дрова, тропа, набитая мелкими босыми ногами, и свежая, пахнущая смолой щепа.

Щепа была главной новостью. Стройка! Тут что-то поставили нынешним летом.

Мы переползли гряду на брюхе, и я взялся за трубу. Внизу, в мелкой долине, стояла… крепость!

Вот так на тебе. Пока мы гонялись за ним по проливам, Котлеан строил тут укрепленный лагерь. Видимо, им понравилось, как держались стены их крепости на Ситке, и здесь они решили повторить опыт.

Подняв штуцер, я внимательно рассмотрел в прицел произведение тлинкитской фортификации. Ничего так, добротно. Частокол из свежего толстого леса поднимался в два человеческих роста. Над воротами стояла вышка, изнутри вдоль стены тянулись помосты для стрелков. Перед оградой шагов на полсотни вырубили всё: ни куста, ни ямки, подходи и получай своё, если хочется! Дерево сырое, земля мокрая — поджечь эту красоту не выйдет. Из-под стены бежал ручеёк, а стало быть, вода у них внутри. И народу — как на ярмарке!

И что с этим делать? «Елисавета» сюда не пройдёт: речка мелкая, а до крепости ещё вёрст пять сушей. Пушку через бурелом не дотащить и за неделю, да и стрелять оттуда некуда — никакой гаубичный расчёт не поможет. С ходу такую стену не берут, а внутри вода, дрова и запас на всю зиму.

И в эту секунду ветер переменился, потянул из леса нам в спину, и Черныш развернулся мордой назад. За ним повернули остальные три собаки. Тыгак крутанулся на месте.

Чужой дозор стоял шагах в семидесяти за нами. До этой минуты ветер шёл нам в лицо, из распадка, и уносил их запах назад, в лес, так что собаки взять его не могли. Тлинкиты держались под ветром с умыслом: останавливать нас они не собирались — пропустили вперёд и брели следом, высматривая, куда мы полезем.

Акаитчо знаком показал: «Отступаем!»