Кабальеро

По дороге я подбивал бабки. Карта с крестом. Право прийти. Люди, готовые работать за плату и молчать за ружья. Поле, которое к следующей осени станет кормить лагерь. И на другой чаше всё обещанное, что теперь придётся везти, покупать и выбивать у Резанова, Баранова и Сукина, каждый из которых за любого человека торгуется как за родного. И ещё одно, о чём дону Хосе знать не полагалось: людей, которых ловил его сын, я видел, кормил с ними из одного котла и обещал им защиту.

Перед самым городом, на последнем холме, откуда уже видно было мачты «Елисаветы» и «Юноны» на рейде, я остановил коня и сунул руку под седло. Коробка была на месте, тяжёлая и тёплая от лошадиного бока. Это уже не рассказ старика у коновязи. Это доказательство, и оно лежало у меня в руке.

Резанов встретил меня у дома коменданта, и вид у него был такой, будто это он две недели мыл песок под дождём. Ну и видок у него! Осунулся, глаза красные, сюртук надет криво. Он схватил меня за руку, не дав слезть с седла, и потащил в сторону от ворот, от учёных и от сержанта, и заговорил, даже не спросив, как мы съездили.

— Кончита согласна, граф. Она дала слово. При мне, третьего дня!

— Ну, так поздравляю, Николай Петрович.

— Её семья против. Дон Хосе молчит и глядит в сторону, а донья Мария Игнасия сказала, что скорее увидит дочь в монастыре, чем за схизматиком, который ей в отцы годится. Она мне это сказала в лицо, при дочери!

Вот те на! Две недели я ждал, что вернусь к пуншу и к поздравлениям, а меня прямо с дороги тянут в чужую семейную свару. Резанов вцепился мне в рукав, как в поручень на палубе в шторм.

— Я надеюсь, ты поможешь убедить их, и мы отправимся к Папе Римскому за разрешением!

Рука моя лежала на луке седла, а внизу, под потником, ожидало золото. Полфунта, коса на реке, крест на карте. С этим к дону Хосе я мог идти уже не как приятель камергера, у которого ловко летают топоры, а как тот, кто предлагает долю в деле.

— Вот ещё! — фыркнул я. — Мы их сами убедим! Слово графа!