Кабальеро

Он повторил это охотникам на их языке, и один из них, самый старый, кивнул мне, как кивают равному.

Огонь вечером развели большой, на площадке между домами, и хозяева выставили кашу, вяленую рыбу и оленину, а мы сухари, солонину, соль и сахар, которого они не знали. Беглецы уже успели передать старшим слова, сказанные на косе. И те садились теперь к огню не с краю, а рядом с ними. На кошме я разложил подарки, бусы, зеркальца, ножи, полосу красного сукна, и старшие, четверо седых и один совсем не седой, с обожжённой рукой, посмотрели на всё это вежливо и не тронули. Тут я понял, что дешевле, чем за ружья, мне отсюда не уйти.

Ладно. Сначала покажем себя!

Ефимка вынес мне топоры, и я всадил три штуки в ствол дуба с двадцати шагов, один за другим, так что второй зацепил рукоятью первый. По кругу пошёл гул, и человек с обожжённой рукой встал, подошёл к дереву и долго вытаскивал топор, пробуя пальцем лезвие. Железо ему понравилось! Тогда Ефимка достал три кожаных мяча и запустил их в воздух, и мальчишки взвыли от восторга, а следом он же взял гитару и выдал свои три аккорда так, что я его чуть не расцеловал.

Ритм у него был свой, а напор мой, и хозяева стали хлопать в ладоши в такт, хоть и слыхом не слыхивали ни про какой Буэнос-Айрес. Черныша я приберёг напоследок. Сел у огня, положил руку на пояс и сказал вслух по-русски совсем другое слово, «Молчать!», а два пальца прижал к ремню, и он гавкнул. Сказал «Голос!», а пальцы убрал, и он промолчал. Старшие переглянулись, и один из них что-то произнёс, а беглец перевёл Лангсдорфу, а тот мне.

— Он говорит, пёс слушает не слово, а тебя. Ты, значит, такой человек.

Правильно говорит. Представление кончилось, пора переходить к делам. Торг открыли старшие, и начали с того, что уже прозвучало на косе. Беглых не выдавать, ни падре, ни солдатам, ни за какую цену, и если солдаты придут за ними, чтобы русские помогли.

Это они хотели услышать при всех и от меня самого. Не вопрос, я повторил! Дальше пошли ружья, порох к ним, топоры, какие я метал, и мотыги. Всё это беглец переводил старшим, а Лангсдорф — мне, и я велел ему переводить короче, одну суть.

Потом перешли к моим условиям. Первое: о жёлтом песке нужно молчать. Не говорить никому, и своим тоже! Второе: право для нас прийти на ту косу, стоять там малым лагерем и мыть, в местах, которые я укажу. Третье: они дают нам проводников и работников по найму, за плату, когда придём. Четвёртое: они продадут нам еду для лагеря — рыбу, дичь, желудёвую муку, а после того, как расширят поле, то и кукурузу.

Человек с обожжённой рукой ответил за всех. Песок нам нужен, это они видели на косе по нашим лицам. Значит, и цена за него не такая, как за бусы. Врать, что песок нам ни к чему, я не стал. Сказал, что в наших краях из него делают украшения и что далёкая власть, которой я служу, такие вещи любит и платит за них. Сколько именно, я, понятно, умолчал.

Дальше спорили о поле, и тут Лангсдорф заговорил от себя. Земля вдоль реки годится под кукурузу, он смотрел два дня, воды хватит, и он это записал. Беглец подтвердил, что сеять умеет и научит других, а расчищать новую землю ему нечем, топор один на всех, мотыга одна, быков нет, семян мало, и главное, лишнее он всё равно не съест, а продавать им некому. Я обещал семенную кукурузу, топоры, пилы и мотыги, а позже, когда встанем здесь крепко, плуг и пару быков. И сказал главное, ради чего затевал весь торг.

— Мы купим всё сверх того, что вы съедите, и по цене, которую назовём сейчас и не изменим. Так что сейте смело! Поэтому большое поле нужно и вам, а не только мне.

Старшие поговорили между собой, и по лицам было видно, что это они поняли лучше всего сказанного за вечер.

Дальше дошло до ружей, и торговаться пришлось всерьёз. Савва ещё в дороге растолковал мне про свой опытный порох, и я повторил здесь его же простыми словами, потому что кидать союзников на первой же сделке не собирался.

Порох у нас двух родов. Свой мы не отдаём, он нам нужен самим. А этот, в бочатах, стреляет не хуже, только долго держать его нельзя, за зиму отсыреет, и потому расходовать его надо сразу, а мы привезём ещё.

Про то, что при таком порохе они без нас не накопят и десяти зарядов и потому никуда от нас не денутся, я говорить не стал. До этого они дойдут сами, со временем.

Отдал я им несколько ружей, все исправные, с кремнями, и все бочата. Тот расставался с ними, как с родными детьми.

Самый тяжёлый вопрос оставили напоследок. Старший, тот, что с обожжённой рукой, спросил прямо, что будет, если солдаты придут не за беглыми, а за всеми, потому что здесь стояли русские.

Врать я не стал и тут. Не обещал воевать со всей Испанией за их деревню, потому что слова не сдержал бы, а за гнилой базар в моей прошлой жизни полагалось отвечать. Но зато дал слово, что обо всём, что услышу у испанцев о походе сюда, предупрежу вперёд, гонцом. Оружие и порох буду возить. А когда встану здесь лагерем, тогда помогу и людьми, и всякому, кому надо будет уйти от солдат, найдётся место при нас.

Старший помолчал, и протянул руку. Я вложил в неё ружьё, то, что было при мне, из наших, а не из подарочных. Он взял его обеими руками, поднял к лицу и передал соседу, затем в том же порядке — другое оружие, бочата с порохом, что вёз Савва, и железный инструмент.

Право работать на косе они давали пока лишь этот сезон, а на большой лагерь со многими людьми придётся договаривать заново, когда я вернусь. Я взял у Горнера карту, и старший с беглецом, глядя на неё как на шкуру с непонятным узором, всё-таки ткнули пальцем в изгиб реки, а я поставил крест. Потом он снял с шеи шнурок с просверлённым камнем и отдал вакеро. Тот объяснил, что с этой штукой нас узнают на реке и не тронут.

Лёг я под утро, положив мешок с золотом под голову, и велел Ефимке поднять всех до света. Весной придётся везти сюда всё, что я тут наобещал.

Оставив несколько человек на работу, мы покинули индейцев. Обратно шли быстрее, дорога была известная, броды найдены, да и учёные не отвлекались.

Ефимка играл на каждой стоянке, и его уже не гнали. Черныш слушался жеста без слова и очень собой гордился. Учёные три дня спорили о том, как называть увиденное в отчёте, речной наносной металл или самородное золото, но ни один не сказал «моё открытие», и это я оценил.