Кабальеро

Иван лежал в горячке, почти не узнал Рыжего, бредил, не вставал на ноги. И при этом его продолжали гонять на работы! Следить за чанами с брагой, выпаривать соль, таскать сырьё от тёплого очага под стылый навес. Твою мать, эти доморощенные дельцы сводили свою живую мануфактуру в могилу банальным сквозняком.

Я мигом взял болезнь в оборот.

— Наши лекари очень искусны! А вам зачем, чтобы он помер?

Масквим боялись пускать чужака — вдруг отравит или устроит побег. Пришлось выкатить железобетонные условия: Лангсдорф идёт без оружия, Савва остаётся у лодок, надсмотрщики безотрывно висят над врачом, плата за осмотр вперёд, вне зависимости от исхода. Ударили по рукам.

Лангсдорф вернулся чернее тучи. Сильнейший жар, простуда, крайнее истощение. Требовался покой, тепло и усиленное питание. Он сгорит, если бедолагу не перестанут вышвыривать на ветер, и никакая медицина не спасёт.

— Помрёт, вам вообще выгоды не будет! Отдайте за разумную цену! — давил я.

Старшие признали опасность, но вывернули логику наизнанку. Они не сбросили цену ни на золотник кукурузы, лишь начали торопить сделку: пусть русские отсыплют столько еды, чтобы род дотянул до весеннего лова, либо отвалят эквивалент товаром.

Я прикинул количество домов, семей и дальних деревень в уме. Да это добрых полторы тыщи рыл! Охренеть аппетиты у Лососей. И галеон не вытянул бы прокормить такую ораву, а мои трюмы не бездонны — припасы нужны экипажу, промысловым и для перехода в Калифорнию. Я предложил компромисс: часть продовольствия, сукно, железо, медь, спиртное и отборный инструмент. Масквим посовещались и озвучили очевидное: добро знатное, его можно выменять на жратву, но на всех всё равно не хватит.

Вырисовывался глухой тупик. Иван задыхался, его требовалось вытаскивать немедля. Индейцы не отказывались отдать его за выкуп, но выставили как цену собственное выживание. Мы же не могли оплатить её, не пойдя по миру. Попытаться забрать его силой означало похоронить и Ивана, и всю грядущую коммерцию на побережье. В конце концов, мы отложили переговоры до утра. Масквим не отказали, они просто вбили колышек в ценник и не собирались слезать с него.

— Утро вечера мудренее! — бросил я на прощание. Это была единственная доступная мне мудрость на тот момент.

Разумеется, никто не лёг спать. Ближний круг собрался в кают-компании, и грянул мозговой штурм. Варианты сыпались градом: выкрасть под покровом ночи, отбить с боем, нанять сквомиш для войны, выкупить втихую у семьи-владельца, всучить фальшивку при расчёте. И каждый вариант разбивался в пыль быстрее, чем я успевал обдумать его. Мезенцев отрезал, что лезть в островное селение с собачьими сворами ночью — чистый суицид. Сукин прикинул огневую мощь и напомнил, что картечь — хреновый двигатель торговли. Сквомиш отпадали сами собой: свежий мир дороже заморских хотелок. Я лично зарубил идею с кидаловом — я не для того полгода лепил имидж честного купца. А Лангсдорф добил: времени на торги нет, больной угасает.

И тут Савва рухнул на колени прямо посреди каюты.

— Вашсиясь, отдайте им бочонок пороха, этого хватит! А я новый из подмоченного наделаю!

Сукин отрезал раньше меня. Один бочонок уже спустили хайда. Если отдадим второй, то «Елисавета» останется с пороховым пайком, с которым не суются в приличный бой, а воды впереди дикие. Саввин суррогат существует пока лишь в прожектах, да и годится на ослабленные заряды. Я поднял мастера с колен и встал на сторону Сукина. Порох требовался для обороны, промысла и горных дел, о которых я пока молчал. Стратегический резерв нельзя было урезать даже ради Ивана.

Спор уткнулся в провиант в сотый раз. Лангсдорф устало потёр виски: сколько жратвы ни вбухай, она проестся. И тут Горнер изрёк, воздев палец.

— Дай человеку рыбу — и он будет сыт один день! Дай ему удочку и научи ловить рыбу — и он будет сыт всю жизнь! — И глубокомысленно заключил: — Надо найти способ обеспечить им пропитание!

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы рассказать все, что думаю о кабинетных умниках, несущих околесицу, но тут взгляд упал на Мезенцева, и слова застряли в горле. Сорок байдарок! Они швартовались к борту каждый вечер, гружёные шкурами, и масквим прекрасно видели этот конвейер. У Лососей есть лодки. Они знают свои шхеры как облупленные. Не умеют охотиться на калана? Так у меня полный бриг учителей. Сорок байдарок, восемьдесят рыл! А шкуры нужны мне постоянно и в любых количествах.

Я живо выспросил Горнера и Сукина о сроках перехода до испанских портов и обратно. Они прикинули по карте: при сносном ветре можно обернуться за месяц. Кукуруза, бобы и зерно в избытке у донов, а моя казна полна. Мы выдадим масквим месячный аванс из трюмов, а дальше запустим бартер.

Мы высадились на берег поутру, и я вывалил старшим новую оферту. Еда и товар прямо сейчас — сколько смогу оторвать от себя. Плюс — обучение местных артелей каланьему промыслу нашими инструкторами. Плюс — часть снаряжения. И железобетонное слово: корабль бросит якорь здесь через месяц.

Вожди молчали, переваривая. Наконец поднялся самый высохший, старик с костяным кольцом в ухе и сиплым басом, и задал ключевой вопрос.

— И куда нам девать эти шкуры?

— Через месяц наш корабль вернётся сюда. Вы же видите, мы ловим бобров, нам нужны их шкуры. Сменяем вам на кукурузу, фасоль и железные ножи. Хватит, чтобы протянуть ещё три-четыре луны. А там мы снова приплывём и снова сменяем еду на шкуры, они нам нужны!

Старик дослушал перевод, но не сел. Его сомнения читались как в открытой книге: русские заберут Ивана и поминай как звали. Охотники не освоят хитростей. Бобры плавают у соседей — жди крови. Жратва нужна сегодня, а шкуры — это вилами по воде. Я предложил гарантии: наша промысловая артель с лодками остаётся здесь на весь срок — натаскивать и помогать. Я отдаю провиант авансом. Твёрдая цена на первую партию шкур фиксируется прямо сейчас. Иван переходит к нам только после выгрузки товара и высадки учителей.

Старик посовещался с сородичами и выдал длинную тираду. Ответ долго полз по цепи толмачей: учителя останутся у Лососей навсегда, если корабль не вернётся через луну. А коли вернётся — племя будет торговать с русскими, пока бобры не кончатся в воде.

Заложники так заложники, моим людям всё равно куковать тут. Я кивнул, и мы ударили по рукам — каждый на свой манер.