Кабальеро

Глава 8

Все эти хлопоты здорово задержали меня. В итоге «Нева» с «Юноной» ушли на юг без меня. Однако это ведь не повод не плыть в Калифорнию, тем более что Лангсдорф еще раз подтвердил, что там, южнее, имеется огромное количество непуганого морского бобра.

— Южные индейцы, хайда и тлинкиты, так брать бобра, как наши алеуты, не умеют. Мне иностранные капитаны, и бостоны, и англичане, много раз жаловались, что там бобра полно, а купить нечего. А про испанцев нечего и говорить!

И мне, само собой, пришла в голову отличная идея: а поплыву-ка я за Резановым следом! С собой возьму промысловиков и не торопясь, пройду по побережью до самого Сан-Франциско. Дорогой можно добыть уйму непуганых каланов, опросить индейцев, показав им образцы медной руды, золотые самородки, ну и, конечно, поспрашивать по поводу рыжего мужика и других русских пленников, еще остававшихся у дикарей.

Сказано — сделано. Взял с собой ученых, Ефимку и Мезенцева. Черныш сам взбежал по сходне и по-хозяйски улёгся у грот-мачты. Наглый, уважаю! А самое главное, я взял с собой алеутов и кодьякцев. Сорок байдарок шли при корабле, разбитые на промысловые артели, и когда они расходились от борта, вода вокруг словно закипала.

С первого дня я завёл на переходах один и тот же порядок. Первым делом найти закрытую бухту, промерить вход, встать на якорь. Затем выпустить на охоту промысловиков, отправить на берег водоналивную партию и учёных, собрать у местных сведения и до темноты вернуть всех людей и все байдарки. Мезенцев получил право, не спрашивая меня снимать артели с воды по погоде.

К вечеру первого дня «Елисавета» встала на якорь, и алеуты ушли на промысел. Матросы катали бочки к ручью, Лангсдорф полез в береговую зелень и вернулся с охапкой каких-то корней, Тилезиус уселся на камне зарисовывать бухту. Ну а я взял Мезенцева, Ефимку с подарками и пошёл к селению.

Все прошло, как всегда. За иглы, табак и ножи здешний род охотно отдавал шкуры. А после торга я выложил на расстеленную шкуру пару золотых самородков, обломок кварца с жёлтыми искрами и кусок медного колчедана. Геологоразведка по-графски! Мезенцев по-тлинкитски спрашивал, не попадались ли им такие камни и где. Заодно он спрашивал и про двух русских, проданных сюда с севера.

Про камни больше пожимали плечами. Про русских везде отвечали одно и то же. Жили, потом их продали дальше на юг. Стоянки пошли одна за другой, и скоро я различал их только по записям Мезенцева. Другая бухта, шкуры на просушке вдоль борта, новые листы у Тилезиуса, полный ящик камней у Лангсдорфа и одинаковый ответ про русских, которых увели на юг.

Только менялся этот ответ в нужную мне сторону. Сначала о пленниках здесь слышали от третьих людей и давно. Потом нашёлся род, где их видели своими глазами, месяца три назад. А позже один торговец описал Мезенцеву рыжего так, что я поднял голову от шкур. Волосы и борода как огонь, на левой руке не хватает двух пальцев. След теплел, и я уже прикидывал, на сколько дней хода мы отстаём.

На одном из берегов вышла заминка. Шкуры отдали легко, а вот называть, к кому увели русских, старшие отказались наотрез. Мезенцев бился час и доложил, что хозяева боятся соседей и не хотят лезть в чужую сделку. Это понятно, я бы на их месте тоже молчал.

Выручил Тилезиус. Он углядел у старшего из хозяев лицо «замечательной костной архитектуры» и попросил разрешения рисовать. Хозяин сел, окаменел и просидел так час. А когда Тилезиус повернул лист, началось кино, какого я не видел ни на одном торге. Старший узнал себя! Родня сгрудилась вокруг, сличала лицо с изображением, трогала лист пальцами. Через минуту он держал рисунок на вытянутых руках, как добытую голову врага.

Мне нужно было направление.

— Скажи ему, что рисунок теперь его, — велел я Мезенцеву. — Подарок. А за такое у сильных и уважаемых людей положен ответный дар. Пусть он назовёт род, к которому увели рыжего!

Вождь, недолго думая, назвал род и место на юге, а его сосед, разглядывая мои образцы, сказал, что такой же тяжёлый камень с зелёными потёками видел на большом острове, да не один, а целую осыпь у ручья. И готов туда проводить, совсем дёшево. Снарядили партию, с которой увязались Горнер и Лангсдорф. Мы спустили шлюпку, взяли проводника, четверых матросов с ломами и от воды двинулись вдоль ручья.

Дорога вышла короткая, но сложная и опасная. Ученые мужи постоянно скользили, падали и чертыхались. Но когда мы дошли до места, сразу стало ясно, что мучились не зря. Ручей выше по течению порыжел, будто в нём полоскали ржавое железо, в русле лежали тёмные камни. Я поднял один, с виду обычный булыжник, а руку он тянул, как свинец.

У осыпи проводник остановился и показал ладонью, что пришли.

Посмотреть тут было на что! В изломе камня блестели жёлтые металлические вкрапления, по трещинам шли зелёные потёки, а рядом лежала чёрная плотная порода. Пирит с зеленью меди я знал по Медной, а чёрный камень взвесил на ладони и передал Лангсдорфу.

— Ну что, Григорий Иванович? Медь?

— Медь есть, наверное, — сказал он, поворачивая камень к свету. — Колчедан медный, зелень окисная. Чёрный камень, вероятно, железо. Но говорить о содержании без пробы и плавки я не буду, граф.

Работали до полудня. Я велел взять десятка два образцов с разных мест, и не самых нарядных, а каких попало, по науке Уралова. Бухту нанесли на карту, Мезенцев записал береговые приметы и путь от воды со слов проводника. Людей на берегу не оставили, лишнего не ломали. Перед возвращением я собрал всех у шлюпки.

— О камнях молчать. Кто проболтается на торге или при местных, того посажу дробить эти камни до второго пришествия!

Договоров с хозяевами острова о копке я тоже заключать не стал. Сперва проба, потом разговоры. Проводника рассчитали ножом и табаком, после чего высадили у родни, которая нашлась у него и на этом острове.

И вскоре выяснилось, что на берегу острова, известного нам как остров принца Уэльского, действительно есть и медная руда, и железная, и золотые россыпи в ручьях. Отменный результат!

Вечером я выставил Тилезиусу кружку пунша и объявил, что наука себя окупила. Тилезиус ответил «пфуй», но кружку взял и немедленно выпил. В этом отношении Вильгельм Готтлиб всегда был свой в доску чувак.

К вечеру «Елисавета» вышла из бухты и легла курсом на юг. Руда рудой, а рыжий мужик был мне сейчас нужнее всей таблицы Менделеева. Промысловики добыли почти полсотни бобров,