Кабальеро

Указания старика — любителя живописи оказались точны, как лоция. На четвёртый день мы подошли к селению нужного рода. По берегу бегали, лодки оттаскивали выше к домам, женщины уносили вязанки за частокол, а у самой воды выстроилась цепочка мужчин с копьями. Были у них и ружья, целых четыре. Никто не нападал, индейцы стояли и смотрели, как наша шлюпка выгребает к отмели.

— Про пленника ни слова, — предупредил я Мезенцева ещё в шлюпке. — Кто с порога спрашивает про главный товар, тот платит тройную цену. Начинаем с обычного торга, как везде.

Шкуры у рода были отменные, а я платил щедро и напоказ, китайским спиртным в глиняных бутылях, тканью, медными браслетами, ножами бронзовыми и железными. Мезенцев торговался неспешно, с достоинством, промышленные сидели у шлюпок и на берег не лезли. К третьему обмену копья у хозяев перекочевали из рук за спины, к пятому на отмель высыпали мальчишки.

Лишь тогда я велел спросить про русского. Старшие заулыбались и заговорили разом. Мезенцев выслушал их и перевёл коротко. Рыжий у них и жив. Увидели корабль и отослали его с охраной в лес, от греха. Вернуть могут быстро, вопрос в цене.

Я тут же предложил хорошую цену, как за три десятка отборных бобров. Старшие посмеялись. Я прибавил, но они посмеялись снова, и один из них, тыча пальцем в мои бутыли, растолковал через Мезенцева, что их развеселило. Ткань износится, спиртное будет выпито, табак — скурен! А ножи можно выменять у кого угодно, ведь рыжий умеет варить порох, которого здесь не делал никто.

Вот тебе и дикари! Цену нужному человеку эти ребята понимали прекрасно, работорговцы хреновы!

После полудня я устроил угощение у их же костров, на корабль звать не стал. С «Елисаветы» свезли котёл, и скоро над берегом встал пар дико-графского пунша. Сукин, сошедший со мной, поднесённую чарку не принял.

— Все, больше я это зелье не употребляю. И не искушайте, граф!

Хайда посмотрели на него с уважением, но сами не стали отказываться от выпивки. Обстановка теплела с каждым черпаком, а цена стояла на месте. Старшие толковали одно и то же, и Мезенцев вполголоса переводил. С порохом легче и воевать, и охотиться, а заодно они уже спорили, кому пойдёт первый рог «огневого зелья», когда мастер его доделает. Я слушал это и тихо зверел. Тилезиус, сидевший рядом с кружкой, слушал тот же перевод и вдруг наклонился ко мне.

— Граф. Вы слышаль? Они спориль, кому достанется порох, когда мастер его сделать. Будущий порох! У них не быть много сырьё. Мастер делать порох, но мало. Совсем мало!

Полминуты я сидел молча, а в голове у меня щёлкали костяшки. Мастер сидел у них без дела, как повар без крупы. Так вот чем платить надо. Порохом!

— Мезенцев, переводи! Даю малый бочонок готового пороха. Сверх того два ведра китайского вина, ткань, три дюжины браслетов и по дюжине ножей, бронзовых и железных.

Тихо стало ещё в середине перевода. Бочонок пороха стоил здесь дороже всего, что лежало на этом берегу, и цена резала меня по живому, ведь у колонии оставалось всего одиннадцать бочонков. Только покупал я не работника, а целое пороховое производство, и рядом с этим бочонок был лишь задатком.

Семьи, имевшие в рыжем долю, согласились почти сразу, старшие закивали. И тут поднялся тот, кого я приметил ещё у воды, рослый, в узорной накидке, с боевым топориком за поясом. Военный вождь. Он говорил недолго и зло, а Мезенцев перевёл одним словом: «Мало!»

Я добавил третье ведро вина. Мало. Добавил связку табака. Опять мало, и глаза у вождя заблестели, а сидевшие рядом с ним молодые заулыбались. Тут я его и прочитал, как зарвавшегося новичка за игорным столом. Выгода этого сукина сына больше не интересовала, ему нравился сам торг. Такой будет тянуть до утра.

Ломать его через цену было неразумно: или ничего не выйдет, или слишком дорого обойдётся. Бить надо туда, где его сила обернётся слабостью. Азартный, самолюбивый, при публике… Знаем, проходили. В девяностые таких выворачивали за вечер вместе с часами и машиной.

— Переведи, что я устал, — сказал я Мезенцеву и поднялся. — Торг отложим, вечером продолжим веселье.

Пусть думает, что продавил. К ночи этот бык у меня сам попросит игру.

К темноте я подал веселье по всем правилам. Ефимка ловко жонглировал тремя ножами, Тилезиус показывал рисунки, и за каждым листом тянулось по десять рук. А когда публика дозрела, я потребовал у Ефимки три чашки и шарик.

Парень притащил три деревянные чарки и скатанный из кожи шарик с лесной орех, а сверх заказа торжественно раскрыл сундучок и подал цилиндр. Счастливая шляпа, как же на дело без неё! Цилиндр хайда восприняли, как убор вождя.

Я показал правила на бобровой шкуре. Шарик кладётся под чарку, чарки ходят по кругу, угадай, где шарик. Первым угадал мальчишка и получил браслет. А потом к шкуре сел военный вождь, и я понял, что вечер удался.

Он играл, как всякий самолюбивый новичок: спорил, требовал водить медленнее, потом быстрее. Ставил мелочь и, выиграв, оглядывался на своих. Я дал ему выигрывать раз, другой и третий, и с каждым разом он усаживался плотнее и смотрел на мои руки снисходительнее. К пятой партии он уже поучал соседей, как надо следить за русским.

— Уверен, что здесь? — спросил я через Мезенцева, придержав чарку. — Что поставишь?

Пошли ставки, браслет против куницы, нож против бобра. Вождь выигрывал через раз и распалялся, а когда куча добра перед ним подросла, я выложил главное. Играем один решающий раз. Если вождь выигрывает, я поднимаю цену за рыжего, второй отрез ткани и ещё дюжина ножей сверху. Если проигрывает, он принимает цену, которую уже одобрили старшие, и торг закрыт.

Мезенцев переводил это трижды, я велел не жалеть слов. Старшие выслушали, обсудили и подтвердили при всех, что ставка понята, и слово рода будет.

И тут поднялась немолодая женщина. Она сидела по левую руку от старших, пунша не пила, на рисунки не смотрела, зато все приглядывалась ко мне. А теперь подбежала и залопотала что-то на весь берег, тыча пальцем то в ладонь, то в чарки.

— Говорит, шарик у тебя в руке живёт, — перевёл Мезенцев и понизил голос. — Под чаркой пусто, ты его в пальцах носишь. Худо, Фёдор Иванович. Верить перестанут.

Берег загудел. Зараза глазастая! И ведь права кругом, в разогревочных партиях шарик у меня половину времени жил между пальцами. Признаваться я не собирался, но и спорить с ней при всех было самоубийством.