Кабальеро

— И в Петербург вы это повезёте обратно?

— А что прикажете с ним делать?

— Взять с собой в Калифорнию.

Он поднял брови.

— Помилуйте, граф, вещи предназначались японскому двору!

— Раз японскому двору они не нужны, попробуем испанский. Вещам всё равно, кому льстить.

Я объяснился, благо Резанов к разумным доводам прислушивался. Испанцы в Сан-Франциско жили на краю света и приличного зеркала не видели лет двадцать. Комендант — служилый человек, небогатый, с семьёй, а для его женщин зеркало в рост и фарфоровый сервиз дороже золота. Люстры и подсвечники следовало отдать миссиям: францисканцы держали в руках весь округ, а хорошая жирандоль в алтаре могла сделать для нас больше, чем письмо из Мадрида. Резные безделушки годились офицерам, каждому по вещице, без условий и просьб. Остальное можно было менять на хлеб, солонину и крупу: продавать нам за деньги запрещал королевский указ, зато подарки и ответные услуги оставляли достаточно простора.

Резанов слушал всё охотнее. Через неделю он наверняка изложит этот замысел в письме как собственный.

Мне было решительно всё равно.

— Знаете, граф, а ведь это разумно, — сказал он наконец. — Я распоряжусь завтра же переписать ящики и отобрать, что годится.

Гости разошлись к ночи. Я вернулся в дом, когда погасили всё, кроме одной лучины. Пахло воском, ромом и мокрой берестой. Тея спала, Моана кормила сына.

Обе люльки висели на матице рядом. От стены заметно тянуло: днём Архипыч перевесил их, чтобы гостям было удобнее смотреть, да так и оставил.

Я отвязал обе и перевесил на два шага правее, к печи.

Медведь и птица покачались и затихли.

— Завтра Лисянский снимается, — сказал я в темноту. — Юрий Фёдорович записал, что я просил пару дней, они заканчиваются.

Моана подняла голову.

— Ты уходить в Калифорния?

— Ухожу.

— Когда назад?

— К весне. — Я подтянул край медвежьей шкуры и подоткнул его под циновку. — И вот что, Моана. Коров у нас в колонии мало, но к весне добавится. Из Калифорнии и привезу.