Кабальеро

Тут были Степан с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, десяток охотников Кетля с ружьями и связками сушёной рыбы, будто на промысел, и семеро мужиков из рода, который всю зиму подкармливал Котлеана порохом и людьми. Щеголяли они в новых накидках, держали ружья, добытые неизвестно у кого, и привели собак. Тыгак стоял между двумя кучками, буднично поглядывал на небо и сообщил мне, что к вечеру задует.

Тут Уралов заметил, что у одного из семерых на поясе висел русский тесак с медной оковкой, расплющенной с угла.

— Это Прокудина тесак, — сказал Семён очень тихо.

Сказав это, Семён взялся за нож.

Тлинкит отступил и вскинул ружьё, следом за ним — сосед. Люди Кетля разом подались вправо, мои — влево; кто-то опрокинул связку рыбы, собаки заворчали и осели на задние лапы. Неверов обеими руками поймал Уралова за локоть, и его протащило по песку на аршин.

— Оружие убрать! — рявкнул я. — Тыгак, переводи! Убрать оружие, я сказал!

Тыгак перевёл. Никто не послушался, но и в бой не полезли. Я вышел между ними, встав так, чтобы одни стволы смотрели мне в спину, другие — в грудь. Ефимка сзади завозился, но я цыкнул, и он замер.

— Считаю до трёх. На счёт «три» тот, у кого в руках железо, теряет всю плату и уходит с берега пешком. Раз. Два.

Ружья опустились на «два». Уралов сунул нож в ножны последним.

— Тесак, — сказал я тлинкиту через Тыгака. — Отдай.

Тот отдал. Я перебросил тесак Неверову, который заткнул его за собственный пояс.

Теперь можно было объявить условия.

— Плата такая, — объявил я. — Роду две баты обратно вернём и рыбы дадим до самой весны, как договаривались. Сверх того каждому, кто пойдёт, — мехами. По сорок шкур на человека, добрых, из наших складов, счёт при всех.

Тыгак перевёл, и по той стороне прошло довольное оживление. Это было щедро, сорок шкур за войну платили нечасто.

— Теперь про то, как эти сорок будут таять, — сказал я. — За каждого убитого нашего у всех урезается на десять.

Загалдели. Один, помоложе, крикнул, что в бою человека не убережёшь и что тогда лучше вовсе не ходить.

— Правильно кричит, — согласился я. — Потому слушай дальше. Если наш ранен и его бросили — минус двадцать со всего рода. Если раненого вытащили — двадцать сверху, лично тому, кто вытащил. И то же самое в обратную сторону: за нашего, который бросил в лесу вашего, платит русская артель, а я вычту из жалованья и объявлю при всех.

Это они поняли сразу. Про «в обратную сторону» переспросили дважды, и Тыгаку пришлось повторить.

— Дальше. Кто после боя сведёт счёты с союзником — суд, вся плата долой и петля. Трофей сперва старшему показать, и только потом — в мешок. Баб и детей не трогать. Кто бросил оружие — тот живой. Нам нужны их лодки, их ружья и чтобы они больше к Ново-Российску не совались. Головы мне не нужны, за головы не плачу.

Уралов дослушал и подошёл ко мне вплотную.

— Ваше сиятельство, что же это выходит? Выходит, эти вот мою жизнь на шкуры меряют?

— Именно так!

— А если они меня в лесу продадут?

— Тогда они потеряют сорок шкур на рыло и всю зимнюю рыбу. Ты для них сейчас дороже, чем твой скальп, Семён. Дружить с ними я тебя не заставляю, а вот договор исполнять — да. И их тоже.

Обе стороны согласились по одной причине: никому не хотелось терять уже обещанное.

Следом обнаружилась новая беда: воевать мне было некем.

— Не хватает людей в команды бат! — заявил Сукин, отловив меня у складов. Рядом, в кои-то веки заодно с ним, стоял Лисянский со своим списком. — Пока мы тут на якорях торчали, я людей из экипажа давал. А сейчас корабли в море выйдут, где людей брать?

— С «Невы» — нельзя! — повторил Лисянский.

— «Юнону» тоже трогать не можем, ей в Калифорнию идти, — добавил Сукин.

— Промышленных наймём. И англичан посадим.

Кусков услышал слово «промышленных» через двадцать шагов, как комнатный пёс слышит слово «гулять».

— Разоримся, если промышленных только ради испугу дадим! — закричал он, подбегая. — Сезон на дворе! Да и англичане тоже пользу приносят, Барлоу мне лафеты чинит, другие крышу кроют! А тут опять без дела по морю гонять станут!

— Почему же без дела? — спросил я.

Вечером мы собрались у Резанова втроём: он, Кусков и я. Николай Петрович был занят Калифорнией настолько, что даже за ужином держал карту на коленях, и оторвать его от неё можно было лишь одним способом.

— Поход этот, Николай Петрович, не одна пальба, — начал я. — Лодки мы у них отберём и часть возьмём себе, это раз. Протоки за мысом никем не описаны, а мы там пойдём с промером, это два. Камень и песок будем брать по дороге из каждого ручья, это три.

— Камень? — Резанов поднял голову от карты. — Зачем вам камень, Фёдор Иванович?

— Затем, что у Кетля на скале выходит кварцевая жила. Я её видел зимой своими глазами. В кварце золотистые вкрапления.

Кусков подобрался. Резанов неторопливо свернул карту.

— Золото?

— Похоже на золото. Больше ничего сказать не могу, и врать вам не стану: я не рудознатец. Один красивый камушек ничего не доказывает, таких камушков любой ручей намоет. Нужны пробы из разных мест и знающий человек.

Позже, когда Кусков ушел, и мы общались «за рюмкой чаю», Резанов сам заговорил — тихо, без обычного напора.

— Вы понимаете, что мы повезём в Петербург, если это правда? Государству нужен монетный металл. Ассигнаций напечатали столько, что курс валится, за бумажный рубль дают семьдесят копеек серебром, а в Сибири и того меньше.

Возражать не хотелось: ассигнации я подержал в руках в первый же день в Петербурге. Жёлтые лопухи, печать с одной стороны, подпись кассира от руки — в моё время такие за неделю напечатали бы в любом подвале.

— Место дикое, Николай Петрович. И земля принадлежит роду Кетля, не нам.

— Тем более поеду сам! — решил он и постучал пальцем по столу. — И считайте дни, граф. Сегодня седьмое. Двадцатого мы должны стоять под парусами, иначе плыть в Калифорниюпридётся зимой.

С этого вечера у похода появилась вторая цель, о которой на берегу знали только трое.

С англичанами у нас был заведён простой порядок: всё через Филлипса. Он выторговал это ещё зимой, последним покидая утонувшую «Клео», и теперь держался за своё право, как утопающий за обломок.

Я пришёл к нему и попросил тридцать человек на баты.

— Нет, — сказал старший лейтенант Джеймс Филлипс.

— Причины?