Кабальеро

— Извольте. Мои люди работают на вас на берегу, и я это позволил, потому что работа не военная, — он говорил медленно, подбирая русские слова, а трудные вставлял по-английски. — Но если мои матросы сядут в вооружённые лодки и пойдут с вами в дело против местных, они перестанут быть потерпевшими крушение. Они станут перебежчиками. Обратной дороги под британский флаг у них уже не будет.

— Может, они её и не ищут.

— Я отвечаю за команду, — сказал он. — И не позволю ей рассыпаться на глазах. Нет, Ваше сиятельство.

Я не стал спорить: выслушал, поблагодарил за прямоту и ушёл. Филлипс, похоже, решил, что победил. Переубеждать его было бесполезно, поэтому я позволил сведениям расползтись самим. К вечеру Ефимка сбегал в барак, где англичане чинили сети, и рассказал двум-трём, что слышал у конторы, будто кто из англичан пойдёт в поход, того берут в матросы к Сукину на жалованье РАК. Отслужат исправно — получат место в бараке и позволение селиться на Ситке своим двором. А захотят жениться — тому Компания поможет с законным даром женщине и её роду, чтобы всё было по здешнему обычаю и без визга. Кто пожелает — подаёт прошение о русском подданстве, и прошение это пойдёт к государю. А кому Россия не мила, тому граф даст рекомендательные письма к американским капитанам, и пусть плывёт в Соединённые Штаты искать счастья.

Через сутки барак кипел, как котёл с ухой. Эти люди почти год не видели нормальной жизни. Половину завербовали в Портсмуте насильно, поэтому на британский корабль они рвались примерно так же, как я — обратно в Пномпень.

Наряды на работы начали исполнять медленно, с обсуждением. Филлипса засыпали вопросами. Сколько платит Компания матросу второй статьи? А плотнику? Кто, собственно, вправе запретить свободному человеку наняться, если между державами нет войны? Верно ли, что у русских жёнам от рода полагается дар, и сколько это в фунтах?

Барлоу, корабельный мастер, ходил чернее тучи и молчал, он-то как раз прикидывал варианты.

На третий день ко мне пришли четверо. Впереди Кроу, старый матрос с седыми бакенбардами, тот самый, что зимой первым перебрался по мачте за награду в фунт.

— Сэр, — сказал Кроу. — Мы хотим говорить о деле. Ребята спрашивают, а я не знаю, что отвечать.

— Задавай вопросы! — легко разрешил я.

Кроу вёл разговор обстоятельно, интересовался, не выдадут ли их Фрейзеру, если весной придёт эскадра? Не отправят ли обратно во флот по какой-нибудь бумаге? Не кончится ли русская служба сибирскими рудниками, потому что про Сибирь они наслышаны? Дадут ли землю или хотя бы постоянное место, а то зимовать второй год в бараке — удовольствие ниже среднего?

Половина хотела в русское подданство. Четверо, и среди них Кроу, — в американское.

— В американское гражданство мы принять никого не можем, — сказал я. — Ни я, ни Компания, ни государь. Но могу дать письма к капитанам, довезти до порта и поручиться, что вы люди работящие и не воры. Дальше живите там сколько положено и проходите, что у них положено проходить. Кто хочет в русское подданство — примет присягу здесь, прошения оформим на бумаге, и они уйдут в Петербург с первой оказией. Пока ответ идёт, служите Компании по договору, за жалованье.

Резанов, к его чести, поддержал меня с ходу и даже с некоторым азартом. Готовые моряки, плотники и два артиллериста Русской Америке были важнее любых бумаг.

— Прошения приму и засвидетельствую добровольность лично! — объявил он. — Каждого спрошу отдельно, при свидетелях. Зачислю предварительно на службу Компании. Британскому командованию не выдам никого и напишу это в бумаге прямо, чтобы потом не толковали вкривь.

— А на каком основании не выдадите? — спросил Кроу с надеждой.

— На том основании, любезный, что вы не военнопленные! — сказал Резанов и посмотрел на него поверх очков. — Между Россией и Британией война не объявлена. Ваш шлюп погиб от несчастья на камнях, вас подобрали и кормили. Спасённый с погибшего судна волен наниматься к кому пожелает. Ваш лейтенант вправе просить вас остаться при нём, но запретить вам распорядиться своей судьбой он не может, тут действуют русские законы!

Кроу заулыбался во весь свой неполный рот.

Мне же стало неуютно. Правду про камни знали четырнадцать человек, включая меня и Сукина. Верп с обрезанной цепью лежал на дне Кривой бухты и мог лежать ещё долго.

Вот только теперь эти люди получали в соседи полсотни англичан с русским жалованьем. Завяжутся приятельские отношения, не раз они будут сиживать за одним столом длинными зимними вечерами. Кажется, зимой у нас могут возникнуть проблемы.

Филлипс сдался через два дня. Он пришёл сам — худой, серый, с воспалёнными глазами человека, которого двое суток брали измором собственные подчинённые, — постоял и посмотрел мимо меня в окно.

— Я не возражаю, — выговорил он сквозь зубы. — Против воли людей идти не стану. При мне остаются офицеры, боцман и семеро старых матросов, которые не желают менять флаг. Остальные — ваши!

Праздновать я не стал. Филлипс и без того стоял как оплёванный, а нам предстояло вместе зимовать.

— Джеймс, — сказал я. — Вашу подпись на списке я всё равно попрошу. Пусть будет по форме.

Он подписал и тут же, не глядя на меня, спросил, будут ли его люди в деле под русской командой или под английской.

— Под своей, — сказал я. — Барлоу старшим над плотниками, Кроу — старшим над баковыми. Приказы через Сукина.

Через полчаса тридцать два человека уже шли к причалу.

На другое утро, когда мы с Сукиным осматривали баты, Кроу неожиданно заговорил о деревянных пушках.

Он вертелся у носовой банки, где стояла деревянная колода, выкрашенная под пушку. Таких пугал у нас было четыре штуки, чтобы издали лодка выглядела зубастой.

— Сэр, — сказал он. — А почему у вас деревянные орудия только для страха?

— А как иначе, Кроу?

— Мятежники против нас деревянные пушки применяли, сэр! — заявил он с достоинством. — В Бунсборо, в Кентукки, ещё в ту войну. Мне дядька рассказывал, он там ноги лишился. Обжать ствол железными обручами, обмотать просмолённой верёвкой, заряд ослабить. И один выстрел она даст. А может, и два.

Сукин ожил мгновенно.

— Ядро возьмёт?

— Вряд ли, сэр. Дробь, гвозди, каменную сечку. На полсотни шагов по лодке — за глаза.

Глядя на колоду, я думал уже не о лодках, а о Фрейзере, который весной подойдёт к Ситке и увидит на берегу батарею в две дюжины стволов.