Страница 99 из 110
– Понимаешь, когда ты поведал мне о том, что полюбил Машу, я даже не знал, как сказать тебе всю правду. Еще тогда, летом, у меня несколько раз возникало желание, открыться тебе во всём, как самому близкому другу. Исповедаться перед тобой, как перед священником. Я ведь любил тебя, Родион, и почитал за старшего товарища и наставника. Я так хотел тебе всё рассказать.
– Ну, и отчего же не рассказал?
– Я не решился. А потом, когда увидел, что ты любишь ее всей душой, то надумал смириться. Я понимал, что рано или поздно мне придется с ней расстаться. Так почему не сделать это сразу? Повторюсь, я не мог и мечтать о лучшем зяте, чем ты. Ты окружил её такой заботой и вниманием, какое не мог ей дать даже я.
– Да, я любил Мари.
– А теперь? Теперь ты ее презираешь?
– Не знаю, – глухо ответил я.
– Пойми, Родион. Она просто еще юная девочка. Она тоже запуталась. Прости ее… Она станет другой. Она уже сильно пожалела обо всём. Обо всех поспешных словах. Она тоже не спала всю ночь. Всю ночь она проплакала.
– Ей надо было жалеть обо всём намного раньше. Тогда, когда ты её соблазнил.
– Да, это так. И все же, это скорее она меня соблазнила, нежели я её.
– Это как же?
Я даже остановился, услышав его последнюю фразу.
– Понимаешь, эта девочка имеет от природы довольно сильный темперамент. Одна из моих престарелых тетушек предупреждала меня о том, что Мари похожа на свою мать, а та, упокой господи её душу, слыла в своем поместье настоящей Мессалиной. Поговаривают, что ей было мало одного мужа. Она оприходовала в уезде многих холостых мужчин, не брезгуя даже представителями подлого сословия – конюхами и кузнецами. Так вот, Мари проявляла интерес к мужчинам совсем с юных лет. И когда я видел в ней эту откровенную страсть к соблазнению, я понимал, что в словах моей тетушки есть огромная доля истины. Видно, и вправду моя Мари пошла породой в родную мать. Ей было только семь, а она уже напропалую кокетничала со мной. И не только со мной, но и с моими приятелями, которые в ту пору еще навещали нас в моем поместье. Будучи еще девочкой, она прижималась ко мне так, как не делают другие юные леди в её летах. Она постоянно норовила потрогать и поцеловать меня. Любила, когда я тоже целовал её на ночь. Старалась иной раз, перед сном или купанием, донага раздеться предо мной. И глядела на меня при этом почти по-женски, а не по-детски. С любопытством и неким вызовом. От нас тогда уволились две гувернантки – они не могли справиться с её слишком свободным нравом.
– Сочувствую, – холодно отозвался я.
Внутри меня шел некий мысленный диалог, полный недоумения и тревоги. Да, я и ранее ощущал в моей нимфе задатки присутствия сильного темперамента. Её девичье возбуждение было, пожалуй, слишком сильным. Но всё же, я надеялся жениться на неискушенной девице. Мне хотелось самому ее соблазнять, и делать это очень медленно, распаляя ее желание постепенно, открывая ей всё новые грани науки любви и страсти. А теперь, оказывается, что я жестко просчитался. Я просто не знал, что этот невинный цветок уже и сам давно пропитан ядом обольщения. Я чувствовал себя обманутым, словно на базаре. Словно бы мне всучили дешевую рванину в блестящей упаковке, вместо «панского товара».
– Я ничего не понимаю, но она же была девственницей, – неожиданно брякнул я.
В ответ Иван вновь густо покраснел и отвел тревожный взгляд.
– С самого начала я осознавал, что когда-нибудь Мари придется выходить замуж. И потом я опасался того, чтобы не случилось нежелательной беременности. Поэтому… Мы жили с ней иначе, чем…
– Не продолжай, – почти крикнул я. – Я не желаю слышать все эти мерзкие подробности.
– Я знаю, что всё это мерзко…
– Ну, почему? Я весьма наслышан о таких забавах. Только никогда не думал, что нечто подобное случится и со мной. Я слышал даже о проститутках дворянского происхождения, которые хранят свою невинность для потенциального богатенького муженька, а сами в это время вовсю сношаются посредством своих задних врат. Такие девочки развращены еще с младых ногтей. И когда в их короткой судьбе начинается обычная половая жизнь с супругом, она им кажется безумно пресной, словно еврейская маца. Им она не нравится, потому что они привыкли получать совсем иное, изощренное удовольствие. Я теперь понимаю, отчего мог показаться Марии совсем неинтересным…
– Да, нет же. Дело не в этом. Она ведь еще совсем недавно стала полноценной женщиной. И мне не в чем тебя упрекнуть – ты был с ней очень нежным и внимательным супругом.
– Был… Эх, если бы я тогда уже знал, с кем имею дело…
– Родион, прошу тебя, не говори так. В жизни многое бывает. Вы венчаны с Марией в церкви. Значит, что «в горе и радости». Ты прости её великодушно. Прости и меня за мой грех. Я не хотел Маше худого. Я просто и сам сильно любил ее. Сегодня ночью я решился, уйти в мужской монастырь на вечное моление. Отмаливать собственный грех. И я сделаю это с легкой душой сразу, как только почувствую, что ты простил её, и между вами воцарился мир.
– В монастырь, говоришь? Отмаливать свой грех?
– Да, Родион. Мой грех, ибо её греха в том нет. Она не виновата в том, что господь дал ей любящую душу и горячее тело. Всё ведь зависело от меня в тот момент. Я мог бы начать жить с ней, как с женой. Тогда бы не было и греха. И лгать ей было бы без надобности. Весь ее грех заключался лишь в том, что она меня сильно полюбила.
– Ты же только что сказал, что она тебя соблазнила, а теперь всё иначе представляешь.
– Соблазнила, и тут я не вру. Но, на то она и женщина, чтобы соблазнять. И Ева и Лилит – в одном лице.
– Как же всё это у вас случилось?
– Всё просто. Однажды ночью была сильная гроза. Моя испуганная племянница прибежала ко мне в комнату. Совсем нагая. И легла ко мне в постель. Она не просто легла, она прижалась ко мне всем своим горячим девичьим телом. А потом она стала меня целовать. Силы небесные! Сам святой Антоний бы не устоял перед чарами моей невинной девочки. Она была невинна и порочна – одновременно. А потом она просто попросила положить ладонь ей на лобок. Уже тогда он был покрыт у нее легким пушком. Она совсем бесхитростно призналась мне в том, что когда думает обо мне, то у нее там всё становится мокрым и припухает. Она так и сказала: «Дядя, миленький, вот потрогай…»
– Остановись! – крикнул я.