Страница 98 из 110
Успокоился я только тогда, когда услышал медный щелчок и стук входной двери. Судя по всему, это был мой повар. Он приходил с утра раньше других. Я утёр глаза и вышел из Машенькиной спальни, подумав о том, что здесь тоже необходима влажная уборка.
Когда я проходил мимо зеркала, то словно карась на крючок, поймался на собственное отражение. О, боги! Передо мной стоял немолодой, а скорее стареющий сутулый мужчина, одетый в немодный домашний халат. У этого мужчины было одутловатое лицо, красные глазки и полуоткрытый рот, словно у какой-то речной птицы. Казалось, что птица хочет пить и раскрывает от жажды рот. Помимо этого я разглядел у себя узкие плечи и небольшой животик.
«Экая гадкая личность, – глядя в зеркало, с усмешкой думал я. – Отчего я не видел в себе этого раньше? Я прикрывался блестящим оперением директорского мундира. Его лживым щитом. Или глянцевой мишурой дорогих фраков. А что я есть безо всей этой амуниции? Я же откровенно некрасив. Даже обнаженный Грачев выглядел куда лучше, чем я. Он строен и широкоплеч. Он похож на греческого атлета. А на кого же похож я сам? Пожалуй, что я похож на старую жабу из болота…»
Я продолжал себя жестоко бичевать. Я скинул халат и разделся догола. И вновь пристально посмотрел на собственное отражение. Я увидел эти худые, слабые руки, которые не держали ничего тяжелее писчего пера. С откровенной гадливостью я разглядывал наметившийся живот и скромное мужское достоинство, висевшее между ног жалкой сморщенной тряпкой.
– А Машенька права! – хохотал я шепотом, словно сумасшедший. – Как можно полюбить эдакое животное, вообразившее себя сугубым самцом и господином? Я и вправду похож на рыжего таракана.
А потом я стал надувать щеки и вращать глазами. Я корчил перед зеркалом отвратительные рожи. Я кривлялся, словно одержимый, мычал и танцевал какую-то дикую тарантеллу. Хорошо, что в этот миг меня никто не видел.
«Она сказала, что её от меня тошнит, – вспоминал я. – Ей не нравились мои бакенбарды. Господи, как же я отвратителен. Маша права, я недостоин её любви».
Я пошел в уборную и, густо намылив щеки, стал с остервенением сбривать усы и бакенбарды. У меня тряслись руки, и я дважды сильно порезался. Когда с бритьем было покончено, я вновь взглянул в зеркало и рассмеялся в голос. Из седого овала на меня глядела бледная крысиная морда с красными бусинами маленьких глаз.
«Ну и пусть!» – зло подумал я и стал собираться на службу.
В этот день я опоздал на занятия. Хорошо, что с утра у меня не было лекций. Возле кабинета меня уже поджидал черногривый и поджарый Цербер. Я внимательно посмотрел на этого человека, который еще совсем недавно был самым близким моим приятелем. Теперь между нами лежала огромная пропасть.
– Вы что-то хотели? – отчужденно спросил я у Грачева.
– Родион Николаевич, мы можем с вами поговорить?
– А есть ли смысл в нашей беседе? У меня мало времени. Скоро лекция, а потом совещание.
– Ну, может, у вас найдется хоть несколько минут, чтобы выслушать меня?
Я отворил двери кабинета и кивком головы пригласил его к себе. Там я сел за стол, а он сел напротив, словно ученик перед учителем. Я спокойно перебирал бумаги, а он мялся и молчал. Было видно, что он сильно волнуется, у него дрожали кисти рук.
– Так о чём вы хотели со мной говорить? – мой голос отзывался небольшим эхом, ударяясь о стены просторного кабинета.
– Я не спал всю ночь, – пробормотал он.
– Оставьте эти ремарки для своей племянницы, – холодно заметил я. – Вопросы вашего душевного и физического здоровья могут интересовать лишь ваших близких родственников.
– Простите, я не это, конечно же, хотел сказать. Родион Николаевич, Родион… Мне зверски стыдно перед тобой. Если можешь, то прости меня. Хотя, такое невозможно простить. Я знаю, что мне нет, не может быть прощения.
– Это всё?
– Да, нет же. Я просто не знаю, с чего начать.
– Начните с главного.
– Это трудно. Я преступник и не снимаю с себя чудовищной вины. За эту вину мне придется гореть в аду.
В воздухе повисла тишина. Первым нарушил ее я.
– Это давно у вас? Или ты навестил её в моем доме, соблазнился и решил воспользоваться моим отсутствием?
– Нет, Родион. Это всё произошло давно.
– Вот как? – кровь бросилась мне в лицо.
Я соскочил с места и нервно прошелся по кабинету.
– Значит, вы сожительствуете давно? Так?
– Так… – тихо отвечал он.
– А тебя не смущает то обстоятельство, что всё это действо называется инцестом и карается у нас если не по юридическому праву, то по закону божьему?
– Смущает, – спокойно отвечал он. – Я давно уже живу с этим грехом. Только, справедливости ради, хочу сказать, что у нас с Машей не было никакого инцеста. Она не приходится мне ровно никакой кровной родней. Мы не кровные родственники.
– Ну, хорошо, коли так, – зло отвечал я. – Так отчего бы тебе самому не жениться на ней, раз вы так любите друг друга.
– Я не мог этого сделать. Я очень боялся осуждения знакомых и родни. В их глазах и формально я оставался и остаюсь ее опекуном и дядей. Меня бы не поняли в обществе и прокляли мои пожилые родственницы.
– Ах, какие условности. Неужто вы настолько боитесь мнения толпы?
В ответ он промолчал.
– Ну, конечно, вы боялись людского осуждения. Но вы совсем не боялись плюнуть мне в душу.
– Прости меня, Родион. Я так запутался. Запутался давно. Я бьюсь в этом пороке, словно мотылек в паутине. И не знаю, как мне из этого выбраться. Я не желал тебе зла, поверь. Ты ведь первым попросил у меня Машиной руки. Твое предложение застало меня врасплох. Я не знал, как тебе отказать и чем мотивировать свой отказ. Ты был прекрасной партией для Маши. Лучшей кандидатуры в Машины мужья трудно и представить. Я мог только мечтать о таком зяте.
– Конечно, где бы вы еще нашли себе подобного болвана. Мужа-рогоносца…
– Нет, ты не прав. У нас с Машей не было, и нет желания тебя обидеть.
– Я слышал весь ваш разговор и то, как я ей неприятен.
– Нет-нет. Это ее юношеский максимализм. Бывало, что она очень хвалила тебя и говорила, что ты к ней внимателен и щедр.
– Да, то, что я не жалел на неё денег, то правда, – усмехнулся я. – Отчего бы и не похвалить щедрого осла? Зато любила она только своего обожаемого дядю.
Он опустил голову на руки.