Страница 97 из 110
Глава 10
– Представьте себе, господа, меня тоже от вас тошнит, – хрипло произнес я, сделав шаг из-за портьеры.
По правде говоря, в этот миг я сам не узнал собственного голоса. Мне с трудом давалось каждое слово, а голова была стиснута болью, словно железным ободом.
– Я ужинал в одной скверной гостинице. Видно, пирог и масло оказались несвежими. А ныне меня тошнит.
От неожиданности и страха они оба застыли в немой и трагичной позе. Маша вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Потом она встала с шелковой оттоманки и, отойдя в сторону, отвернулась от меня. В свете огня я отчетливо видел, какими пунцовыми стали ее белые щеки. Неожиданно она пошатнулась и упала на пол. Грачев подскочил к ней и стал трясти её за плечи.
– Помогите, она потеряла сознание, – нервно говорил он.
– Да? – протянул я. – Возможно…
Я наблюдал за его голым худым телом и едва сдерживал в себе рвотный позыв. Иван поднял её на руки и перенес с пола на оттоманку. Несколько раз он хлопнул Машу по щекам. Она моргнула и очнулась. А после она повернулась на бок и вновь крепко зажмурила глаза. Я видел, как ее плечи тряслись от беззвучного плача.
Грачев взял со стула свою одежду и стал лихорадочно одеваться. Я стоял напротив и рассеянно наблюдал за тем, как он натягивал на себя штаны.
– Ты давно здесь стоишь? – спросил он дрожащим от волнения голосом.
– Прилично, чтобы многое понять, – беззлобно отвечал я.
– И все же, Родион, тебе не стоило этого делать.
– Ты полагаешь?
– Да… Подсматривать – это неприлично.
– Да я, вроде, Иван Ильич, нахожусь в собственном доме. Мало того, в той комнате, о которой не знал ни один человек на свете. Ну, да ладно. Теперь это не имеет ровно никакого значения.
– Родион, я всё тебе объясню, – отрывисто говорил он. – Нам надо поговорить и объясниться. Возможно, ты поймешь меня.
– Тебя? Едва ли, – хрипло отвечал я. – Хотя…
– Пусть Маша уйдет в свою комнату, а мы с тобой спокойно поговорим.
– Нет, не сейчас. Я сильно устал. Поговорим после…
– Хорошо, я завтра приду в твой кабинет и всё тебе расскажу. А сейчас я уйду.
После его слов Мари зарыдала еще громче и, вскочив с оттоманки, подбежала к Грачеву и спряталась у него за спиной.
– Ванечка, милый, забери меня отсюда. Я не останусь с ним на ночь! – рыдала она.
– Маша, прекрати! – сбивчиво одергивал её дядя. – Ты ведь остаешься не у чужих людей, а в доме своего законного супруга.
– Не-ет, дядя, – канючила она плачущим голосом. – Он меня задушит этой же ночью.
– Ну, что за бред! – кричал Иван. – Что ты вечно несешь? Родион Николаевич – всеми уважаемый преподаватель и директор нашего училища. Он не тронет тебя. Правда, Родион?
В ответ я молчал. Мне была омерзительна вся эта сцена. И вдвойне омерзительны Машины нелепые слова. Я боролся с подступающей к горлу тошнотой.
– Маша, я приказываю тебе остаться! – громко говорил Грачев.
– Нет, – рыдала она.
А он вновь пытался ее уговорить.
– Иван Ильич, – не выдержал я. – Я прошу вас, сделайте одолжение – заберите Марию Александровну к себе на квартиру. Или куда вы там хотели ехать. Я прошу вас, избавьте меня от вашей
querelle de famille
[19]
[Querelle de famille (франц.) – семейная ссора.]
. А заодно и вашего присутствия в моем доме. Я умоляю, уйдите оба. Я слишком устал с дороги.
Голая Мари выбежала из комнаты. Очевидно, она пошла одеваться. А я всё сидел и слеп от красного шелка нелепой и пошлой оттоманки. Голова моя клонилась к столу. Через четверть часа я услышал, как хлопнула входная дверь. Наконец-то я остался в квартире один. Я встал и медленно поплелся в сторону своей спальни. Оказавшись в уборной, я освободил свой и без того пустой желудок. Меня рвало чем-то мутным и горьким. Казалось, будто мой желудок полон полынной настойки. А после я ухнулся в сон, словно в чёрную бездну.
Проснулся я на рассвете и сразу же сморщился от боли. Ужасно болела голова и живот. Мне даже показалось, что я подхватил в дороге холеру, и у меня начинается горячка. Я нашел в себе силы, чтобы встать и пойти на кухню. До прихода прислуги оставалось два часа. Я сам заварил себе кофе. А после умылся. Как ни странно, мне стало значительно легче, и звон железного молота в голове стал постепенно ослабевать. Пальцы коснулись лба – на удивление он был холодным. Нужно было собираться на службу.
Через силу я заставил себя вернуться в бордовую комнату – мой жалкий парадиз для чувственных утех. Когда я вспоминал это нелепое название, меня начинали душить приступы гомерического хохота.
Вчера, выходя оттуда, я даже не погасил огня. В комнате стоял душный полумрак. Свечи прогорели за ночь. Медные витые канделябры были густо испачканы белым воском. В комнате до сих пор пахло чужим потом и спермой. От отвращения меня вновь затошнило. Но я сдержался, чтобы не выплеснуть изо рта мой утренний кофе.
«Я попрошу горничную навести здесь порядок и промыть полы с карболкой, – думал я. – Пусть она протрет ею все ручки, шкафы и эту гадкую оттоманку. Я постараюсь разыскать мебельного мастера и велю ему, перетянуть эту лежанку другой тканью».
Теперь мне было противно даже смотреть на красный шелк этой пошлейшей конструкции. Когда я вглядывался в него пристальнее, мне казалось, что на глянцевой поверхности появились вмятины и заломы. В полумраке мерещилось, что шелк испещрен и подозрительными пятнами. Нет, я не стану ее обтягивать другой тканью, думал я, я лучше вынесу её на задний двор и порублю в щепки. А после заставлю Тихона сжечь всю эту гадость на большом кострище. Я открою фрамуги и буду долго выветривать этот подлый запах, запах их предательства и разврата. С этими мыслями я вышел из комнаты и запер её на ключ.
Потом, по привычке, я добрался до Машиной спальни. Здесь царил полный беспорядок. Вещи из шкафа валялись на стуле и на полу. Тут же лежали охапки ее чулок и нижнего белья. На полу, бархатистыми ртами шелковых подкладок, ухмылялись раскрытые обувные и шляпные коробки. Её кровать оказалась разобранной. Я присел на край и покосился на то место, где еще недавно спала моя юная нимфа. Смятые простыни еще хранили тепло ее белоснежного тела. Я не выдержал этого зрелища и, упав на подушки, громко разрыдался. Плакал я долго и безутешно, взывая к пустому дому, где царила мертвящая тишина.