Страница 100 из 110
– Вот и я в тот момент кричал себе: остановись! Но, отчего-то не смог этого сделать. Я приласкал ее так, как делал это с прочими женщинами. Ей было так сладостно, что я опешил. А потом она долго спрашивала меня о том, что же с ней такое произошло. Сам факт половой разрядки потряс её сильнее, нежели возможное падение луны на землю. Два дня я ей читал лекции о женской физиологии. Я просто понимал, что это нужно сделать, и что кроме меня ей об этом никто не расскажет. Тогда я нанял очередную гувернантку и попросил ее побеседовать с девочкой обо всех интимных подробностях и средствах гигиены. Но немка сбежала от неё на следующий же день. А дальше я вновь остался один на один с моей маленькой и ненасытной до ласк нимфеткой. Ты понимаешь, что больше она не покидала мою постель. И каждое её открытие било меня не только в голову и в сердце, но и прямиком в пах. Повторюсь, я ведь лишь простой смертный, а не святой Антоний. Родион, если бы я был женатым человеком, то, возможно, всего этого бы не случилось. Умная жена бы пресекла все эти вольности. Но я был холост. И не имел на тот момент постоянной любовницы. А все мои предварительные манипуляции в попытках сбросить напряжение до прихода Маши, были, как ни странно, бесполезны. В ней была какая-то дьявольская сила обольщения. Это была смесь неискушенной наивности и жажда познания плоского греха. Жажда безумная. Она не стеснялась вытворять со мной такие вещи, от которых у меня закипала кровь. Её тонкие пальцы на моем приапе… Доводили меня до обморока.
– Довольно, я не желаю всё это слушать, – я заткнул уши.
Меня снова начинало мутить.
– Родион Николаевич, прости нас! – сквозь пелену, застилающую глаза, я увидел, что Иван бухнулся передо мной на колени. – Не гони Машу! Она станет тебе хорошей женой. Ты только потерпи немного. Она образумится. А я уеду отсюда. Уеду далеко. Вы больше обо мне никогда не услышите. У вас всё будет с Машей хорошо. У вас будут дети и общее счастье.
По правде говоря, мне стало его даже жаль. Наивный, он почитал меня порядочным человеком, а я, на самом деле, в душе был хуже, чем он сам. Какие дети, думал я? Ведь я и сам порочен настолько, что в моем браке меня интересуют вовсе не дети, а лишь юность моей законной жены. Я даже не представлял, что бы мне пришлось испытать, если бы я узнал, что Маша беременна. Мне не нужна была ее беременность и тем паче сами дети. Я думал совсем о другом. Я злился лишь от того, что Иван оказался у Маши первым! Он, а не я сам! Вот, что меня обидело больше всего. И потом, при новых обстоятельствах, она стала мне совсем неинтересна…»
– Погоди, Родион, – не выдержал Макар. – Ты вообще никогда не хотел иметь детей?
– Вы забываете, господа, о том, что я находился не в том мире, откуда мы все недавно выбыли. В том мире у нас больше выражена мораль и необходимость думать о будущем, и о предстоящей старости. Я же описываю вам один из вариантов измененной реальности. Я говорю о мире, где более присутствует не разум и мораль, а природа и инстинкты. Я даже не сомневаюсь, что если бы моя жизнь в прежней реальности продлилась лет до сорока, я непременно бы захотел родить собственных детей. Тогда же мною руководили лишь одни инстинкты и похоть. Не более.
– Макар, ну, чего ты? К чему эти попытки, давления на совесть? А я и в прошлой жизни был таким же, как Родион во сне. Меня даже мораль нисколько не волновала. А доводов совести я и вовсе не слышал. Отсутствовало во мне и тщеславие, направленное на продолжение рода Махневых.
– Да, я чего? Я ж просто так спросил. Из интересу.
– Ты Макар, в следующей жизни сразу в праведники попадешь. Это я тебе точно говорю, – хмыкнул Владимир.
– Это почему?
– Потому что ты чадолюбив, и имел двух детей.
В ответ Макар лишь обиженно засопел.
Продолжение рассказа Родиона Травина:
«… Чем дольше Иван Грачев убеждал меня в том, что из Маши получится хорошая жена, тем сильнее во мне разгорался огонёк сомнения. После всех его откровений, я уже ненавидел этого человека – моего недавнего приятеля и почти друга.
– Я уеду, – твердил он.
– Да, прекрати, – резко отвечал я. – У меня нет другого учителя математики, и мне некем тебя заменить.
– Найдешь. Из столицы пришлют, – упорствовал он в запале.
– Ну, какой монастырь? – морщился я. – Тебе, как математику и естествоиспытателю, там будет невыносимо. Что за бред тебе пришел в голову?
– Это не бред. Мне просто надо убедиться, что вы помирились, и у Маши всё хорошо.
– У твоей Маши и было всё хорошо, если бы ты, словно вор, не проник в мой дом, когда я был в отъезде.
– Грешен, Родион. Я пришел в твой дом, как вор и бандит. Но меня извиняет моя любовь к Маше. Я сходил с ума без неё.
– Довольно. Я добьюсь развода, и вы будете снова вместе.
– Нет, это невозможно. Вы обвенчаны в церкви. Это вы будете снова вместе, как муж и жена, – твердил он без умолку.
Он уговаривал меня, чтобы я вновь принял Мари в своем доме и простил её.
– Можно мы приедем к тебе сегодня же?
– Нет, – резко ответил я.
– А когда же? Маша и сама уже хочет. За эту ночь она сильно изменилась.
В душе мне хотелось смеяться от его лживых слов. Я всё еще живо помнил их смелые экзерсисы на моей идиотской оттоманке. О, они еще слишком долго стояли перед моими глазами. Днём и ночью.
– По-хорошему, Иван, я должен был тебя убить, – прошептал я. – То, что мне довелось увидеть в ту ночь, не может быть прощено. Никем и никогда.
– Я знаю, – обреченно кивнул он. – Я потому осмелился говорить с тобою, Родион, что имею надежду на твою безграничную мудрость. Ведь ты же не похож на среднего обывателя, начиненного множеством поповской зауми и светской моралью.
– А на кого же я похож? – усмехнулся я.
– Ты похож на самого мудрого человека в нашем дешёвом обществе.
– Довольно грубой лести.
– Родион, не губи ни меня, ни Машу… Ни самого себя… Умоляю…
– Привезешь ее на следующей неделе, – отчеканил я.
Вы спросите меня, почему я сразу не отказал им от дома? И я отвечу: это произошло от собственного любопытства. Мне было просто интересно заглянуть в её глаза. И посмотреть на то, как она станет лгать. Знаете, я иногда люблю препарировать человеческие слабости и получать от этого удовольствие. Это похоже на мини-спектакль на камерной сцене, где я из действующих лиц плавно перехожу в партер.