Страница 82 из 110
– Там книга одного немецкого биолога. В ней рассказывается о жизни ежей и ужей, – рассмеялся он. – Мари прочла ее трижды, от корки до корки, и велела передать вам на память.
Я поблагодарил Грачева и, не разворачивая свертка, унес его себе домой. Я долго не решался разорвать плотную бумагу. Я ходил возле подарка кругами и смотрел на него, словно на сияющий карбункул. Я испытывал ни с чем несравнимое волнение, что еще минута, и я прикоснусь к той вещи, которую держали ее нежные ручки. Когда я, наконец, раскрыл сверток, помимо книги у меня в руках оказался батистовый носовой платочек, отороченный кружевами. На нем отсутствовали какие-либо монограммы или буквы. Платок был чист. Но зачем эта маленькая кокетка положила мне его вместе с книгой? Я стремительно поднес платок к лицу. Он пах Машенькой. Я не могу передать то, каков был этот запах. Наверное, так пахнут в раю птицы и пушистые первоцветы. И к этому божественному аромату была добавлена лишь нотка ванильного печенья. Я пролистал книжку, представляя, как ее лицо склонялось над каждой страничкой. Мне казалось, что все страницы пропитаны ее дыханием. Дыханием моей чистой девочки.
Я завернул свое богатство в плотную ткань, словно главное сокровище в жизни, и спрятал его в комод под ключ. Но каждый вечер, в полном одиночестве, я доставал Машенькин подарок и подолгу лежал на нём лицом, пропитывая страницы книги собственными слезами.
Наверное, господа, все то, что я сейчас рассказываю, может показаться вам сумасшествием. Да, скорее всего, так оно всё и было. Любовь – это очень жестокая болезнь. Да, господа, я медленно сходил с ума. И состояние мое было критическим.
Однажды, а дело уже было глубокой осенью, я встал среди ночи и сказал сам себе:
«Это всё слишком мучительно. Зачем тебе это терпеть? Объяснись, наконец, с ее дядей. Может, он тебя поймет. Ведь всё одно, ему придется когда-нибудь выдавать свою племянницу замуж. Он часто говорит о том, что она еще сущая девочка. Но я ни раз видел ее голой. Она уже вполне себе зрелая девица. Решено. Завтра вызову его к себе в кабинет и поговорю с ним начистоту…»
По-правде говоря, я настолько был измучен своей безумной страстью, что мне уже было всё равно, лишь бы поскорее получить хоть какой-то ответ.
Наутро следующего дня у меня было короткое совещание преподавателей. А после него я попросил Ивана Ильича задержаться в моем кабинете. Я решил не ходить вокруг да около, а начал разговор с главного.
– Иван Ильич, Ваня, – волнуясь, начал я, стоя к нему спиной. Я не хотел смотреть ему в глаза. Я смотрел на засыпанный желтыми листьями двор. – Ваня, со мной случилась скверная история.
– Что с вами, Родион Николаевич? – участливо спросил Грачев.
– Беда со мной, Ваня.
– Какая беда? – не на шутку переполошился мой визави.
– Я, Ваня, влюбился.
В ответ он откинулся на стуле и рассмеялся.
– Так, разве ж это плохо?
– Это, Ваня, ужасно…
– Кто же она?
– Она – твоя племянница Мария.
В это же миг Грачев перестал смеяться и сел ровнее. Мне показалось, что он сильно изменился в лице и покраснел.
– Можешь считать меня старым идиотом. Но я ничего не могу с собою поделать. Я люблю Машеньку безумно. Скажи, я, верно, обидел тебя своим дерзким признанием? Ведь я намного старше её. Я старше её почти вдвое.
– Да, нет… Какие могут быть обиды? Это просто для меня как-то неожиданно. Поэтому я и растерялся. Я даже не знаю, что и сказать.
– Как ты думаешь, согласится ли она выйти за меня замуж?
– Бог ее знает, Родион Николаевич, – пожал плечами Грачев. – Я и сам порой не знаю, какой очередной финт способна выкинуть моя родственница. Была бы она еще моя дочь. По-правде говоря, она дочь моего двоюродного брата. Не родного. У нас с ней нет такого уж близкого родства. Хотя, воспитывал я ее, как родную.
– Вот как? – удивился я. – А как же фамилия?
– Родители ее были обедневшие дворяне. И еще в детстве я решил записать Машу на свою фамилию, дабы впоследствии у нее не было никаких проблем с получением наследства. У меня ведь тоже нет никого ближе неё.
– Я всё понимаю. И понимаю, насколько тебе важно счастье Мари. Но я постараюсь дать ей всё. У меня есть приличный доход и положение в обществе. В Псковской губернии живут мои родители. У них там хорошее хозяйство. Я единственный наследник. Словом, Маша никогда не будет ни в чем нуждаться, – скороговоркой, волнуясь, говорил я.
В ответ Грачев задумчиво кивал.
– Хорошо, Родион Николаевич. Я обещаю вам обо всем серьезно подумать. Помимо этого мне придется хоть немного подготовить к такому повороту Мари. Весной она заканчивает гимназию. И я планировал послать ее на курсы Благородных девиц. Хотя, признаться, учиться она совсем не любит. Я даже не знаю, как она выдержит выпускные экзамены. Она настолько ленива, что, как мне кажется, с радостью выйдет замуж, только бы не учиться дальше, – рассмеялся он. – Она просто сильно скучает в интернате. Наверное, поэтому и учится без должного старания.
– Вы же знаете, сколько лет у меня педагогического стажа. Я вполне готов на дому дать Мари тот уровень образования, который ей могут преподать в институте. Скажу даже больше – если она будет стараться, я дам ей знаний на порядок больше. И потом у меня огромная библиотека. Наконец, я в состоянии, оплатить ей лучших учителей французского и музыки.
– Да, с музыкой у нас тоже всё не очень, – делано усмехнулся Грачев.
– Далась тебе эта музыка! – почти крикнул я. – В конце концов, если пожелается, то я найму тапёра.
– Ну, да, да…
– Ваня, Ваня, – я присел рядом. – Ну, о чём мы только с тобой говорим? Мы критикуем Машеньку. А между тем, она ведь у тебя сущее сокровище. Она и умница, каких я редко встречал.
– Я знаю, – вдруг серьезно обронил он и резко поднялся. – Хорошо, я обещаю подумать. И я попробую поговорить с Марией.
На этом мы и расстались. Дома меня вновь ожидали душевные терзания. Я жутко боялся, что Машенька не согласится, выйти за меня замуж. В сомнениях и муках я провел несколько дней и ночей. В понедельник утром, еще до занятий, Грачев пришел в мой директорский кабинет. Я с нескрываемой тревогой смотрел на него.
– Я ездил в гимназию, где учится Маша, – не присев на стул, начал он. – Я поговорил с ней. Разговор был не из легких.
– Вот как?
– Понимаете, Родион Николаевич, я, видимо, слишком избаловал Мари и дал ей совсем не то воспитание, которое должен.
– Почему вы так говорите?