Флорентийская блудница [СИ

– О-хо-хо, – покачал головою дядя. – Долго ли ты будешь еще расти?

В ответ Маша пожала плечами. Её взор был направлен на тарелку недоеденного пудинга. Внезапно она улыбнулась и решительным движением подтянула тарелку к себе. Ничуть не смущаясь нашими с Грачевым восхищенными взглядами и, прихлебывая из чашки ягодный кисель, Мария уплела весь пудинг. А после взяла за руку куклу и ушла в свою комнату.

Стоить ли говорить, что вместо послеобеденного сна, перед моим мысленным взором маячили куклы Брю и иссиня черный, выпуклый лобок этой несносной девицы. Стыдно сказать, господа, я подумывал даже о своей поездке в аптеку. Я желал купить там брому и валерианы. Да, мне нужна была унция брома, ибо мой член стоял в штанах так, что я просто не знал уже, чем его можно унять.

Я облегчал свое состояние по три раза за сутки. Но это плохо помогало.

Несколько дней прошли для меня всё в том же немыслимом угаре. Везде и всюду я, словно коршун, незаметно следовал за девочкой. Однажды она, кажется, заметила мое присутствие. И даже попыталась со мной заговорить. Мы разговаривали с ней о ежах, змеях и птицах. Маша слушала меня внимательно, а когда вернулся дядя, с радостью сообщила ему, что Родион Николаевич знает много интересного из курса биологии. И даже показал некоторые виды птиц. Еще она добавила, что очень рада, что дядя привез в имение такого интересного собеседника. Она даже назвала меня «душкой». Об этом мне рассказал Грачев, пересыпая свой рассказ остротами и добрыми шутками. Стоит ли говорить о том, что сам «душка» был на седьмом небе от счастья. И завтра же готов был поймать для Мари с десяток ежей и дюжину ужей. И только Иван Ильич остудил меня в моих зоологических порывах, сказав, что ни за что не потерпит в доме никакой живности.

Как вы уже догадались, господа, за всё это время я не написал ни единой строчки для своей научной статьи и не составил ни одного урока. Я вообще не мог ничем заниматься. Я, словно умалишенный, всё время думал только о ней.

Однажды случилось нечто необычное, что в принципе должно было хоть немного насторожить меня или заставить задуматься. Но, я отмахнулся от тяжких мыслей, связанных с этим эпизодом.

Накануне весь день стояла сильная духота, на небе собирались тяжелые тучи. Но до самой ночи так и не было дождя. Гроза началась лишь в полночь. Мне плохо спалось, и я услышал, как от порыва сильного ветра в зале с грохотом распахнулась фрамуга. Я зажег свечу и, накинув халат, вышел в коридор, чтобы пройти в зал и закрыть от грозы окна. Когда я проходил мимо Машиной комнаты, дверь отворилась, и из нее вышел Иван Ильич, собственной персоной. На его широкие плечи был небрежно накинут шелковый халат, а под ним виднелась загорелая и волосатая обнаженная грудь. Под халатом не было даже рубашки. Увидев среди ночи меня, он отчего-то сначала сильно смутился и крепче запахнул полы халата. В тот самый момент, как он выходил из Машиной комнаты, мне на одно лишь мгновение показалось, что я увидел силуэт обнаженной девочки. В темноте мне даже почудилось, что перед глазами вновь мелькнул черный как смоль, мысок ее прекрасного лобка. Но, спустя мгновение, я почти был уверен, что ночь явила мне не обнаженную Машу, а лишь ее смутный призрак, сотканный из зыбких теней. А сам Иван Ильич, решительно пройдя вперед по коридору, обернулся ко мне и с улыбкой пояснил, что его племянница жутко боится грозы, и что ему пришлось зайти к ней и немного успокоить девочку.

– Она еще сущий ребенок, – вздохнул он. – Иногда мне приходится быть ей за отца и мать.

Конечно, я тут же поверил ему, ибо он говорил так спокойно и убедительно. Но, где-то в глубине меня, копался маленький червячок легкого сомнения, о котором я, правда, позабыл уже к рассвету.

Я провел в имении Грачевых почти две недели. Стоит ли говорить о том, что за все это время я редко углублялся в свою работу. Мне никак не удавалось хоть чуточку сосредоточиться над своими научными изысканиями. Как только я открывал книгу или тетрадь, мои мысли уносились совсем в иные пределы. Я всё время таскался по имению, в надежде хоть на мгновение увидеть мою возлюбленную нимфу. А когда я вновь видел ее играющей в мяч или читающей на террасе книгу, я долго любовался ее образом, не в силах отвести своего грешного взгляда. Бывали дни, когда сам Грачев уезжал из имения по каким-нибудь делам, тогда я, предоставленный сам себе, крадучись, словно хитрый лис, тайно подглядывал за Машей. Пару раз мне удалось вновь увидеть ее на купальне. Я наблюдал за ее окнами из сада. А однажды мне повезло даже так, что я увидел ее обнаженную в бане. Она ходила туда мыться со своей извечной Розалией. И я, подобно мальчишке, нашел березовую чурку и, взгромоздившись на нее, смотрел в парную сквозь прокопченное окно. И хоть широкий зад Розалии мелькал намного чаще, нежели нежные телеса моей девочки, но мне все равно удалось увидеть то, как она сидела на широкой лавке и натирала мочалой свои прекрасные ножки.

Через две недели я уехал домой. У меня были срочные дела в Управлении образования и в самом училище. Я с сожалением покинул имение Грачевых. Иван Ильич и его племянница долго провожали меня, а потом еще долго махали мне руками. А я всю дорогу не мог сдержать в себе каких-то благословенных слез. Они капали и капали из глаз, прямо мне на грудь. Я уже скучал по Машеньке. Вдали от дома Грачевых эта девочка казалась мне настоящим солнышком. И как только оно скрылось от меня, моя жизнь утратила для меня всякие смыслы.

И даже на службе я ходил, словно зачарованный. Я всюду натыкался на стулья и часто отвечал невпопад своим коллегам. Я из рук вон плохо вел себя на совещании в Управлении по губернскому образованию. Я не отвечал на письма и не желал делать визитов к своим прежним знакомым.

Незаметно подошла середина августа – начало занятий в училище. Дети возвращались с летних вакаций. Вернулся на работу и сам Грачев. Когда я вновь увидел его, то сильно разволновался. Теперь меня волновало все то, что хоть каким-то образом было связано с Машей. Родной дядя, ее кровь. Стоя рядом с ним, я пытался втянуть ноздрями тот запах, каким пахло у них в имении. Этот аромат, особый аромат их поместья, теперь ассоциировался у меня лишь с ней.

Я заболел, господа. Заболел глубоко и серьезно. У моей болезни было своё имя. Её звали – Машенька Грачева.

Иван Ильич, смеясь, передал мне огромный привет и сказал, что Маша скоро тоже поедет на учебу. Я даже не знал, что ему ответить. А он вдруг встрепенулся и достал мне из шкафа маленький сверток.

– Вот, я совсем забыл. Машенька просила передать вам подарок.

– Что это?