Страница 80 из 110
Боже, думал я, ну, что за девочка! Боже, как она хороша. И эти огромные глаза, и нежные щечки. А как красиво она смеётся. Во время смеха на ее лице появлялись такие милые ямочки, а упругие щечки розовели. Она красиво зевала, красиво ела. Всё, что она делала, было исполнено таким очарованием, какого я дотоле не знал в своей жизни.
Когда я случайно вспомнил о Елене, то даже вздрогнул от омерзения. Я, фыркнув, громко рассмеялся от нелепости моих долгих визитов в это тухлое семейство Захаревских. На фоне моей юной и прекрасной нимфы Елена Антоновна казалась мне настолько жалкой и смешной, что от негодования к моему горлу подкатывалась тошнота.
Ближе к обеду я вышел из дома и брел по поместью Грачевых туда, куда глядели мои глаза. А глаза мои невольно искали Машеньку. Я даже позабыл, что вчера еще обещался после пойти с Грачевым на купальню. Я думал только о том, когда же купается Мари. Когда я подошел к реке, то услышал возле нее девичий смех и монотонный говор старой немки. Воспитательница строгим голосом отчитывала Машу по-немецки. Та ей что-то возражала по-русски. Я не пошел по прямой дороге к спуску, ведущему к купальне, а свернул в березовую рощу и обошел купальню справа. Здесь я увидел небольшую скамейку, спрятанную в тени кустов сирени. Здесь было совсем не жарко. Скамья полностью утопала в зелени, и, очевидно, со стороны купальни не было видно того, сидит ли на ней кто-то. Этим я и воспользовался. Я ловко присел на скамью и раздвинул руками заросли. К счастью, мне открылся прекрасный обзор. Я видел, что чопорная немка стояла на деревянных сходнях, прямо возле воды. А в реке, брызгаясь и хохоча, плавала Грачевская наяда.
Немка монотонно отчитывала Машу. Я плохо знаю немецкий, тем паче мне трудно было разобрать всё то, о чём пыталась вещать Маше ее строгая гувернантка. Судя по всему, она читала девочке какую-то мораль. Но Маша почти не слушала ее, а только хохотала, молотя по воде стройными ногами и вызывая целый веер брызг. А я всё сидел и, затаив дыхание, ждал того момента, когда моя красавица выйдет из реки на берег. Я ожидал явление Афродиты из пенной пучины. И оно состоялось, господа. Машенька подплыла к ступеням, ухватилась руками за перила и поднялась на деревянную площадку, огороженную резным заборчиком. Несмотря на этот заборчик, мне отлично виделась вся ее стройная фигурка, облепленная мокрой сорочкой. Немка подошла к ней и протянула широкое полотенце. Женщина произнесла какие-то слова, на которые Маша вновь отреагировала смехом. Гувернантка нервно оглянулась по сторонам и, раскинув руки, попыталась прикрыть свою воспитанницу полотенцем от случайных взглядов. Но, похоже, что в этот час в усадьбе никого не было, не считая меня. А я спрятался так, что меня вряд ли мог кто-то обнаружить.
Непослушная Маша даже не попыталась прикрыться. Напротив, она отошла в сторону и медленно стянула с себя мокрую рубаху. Перед моими глазами мелькнули ее гибкие тонкие руки, обнажились упругие маленькие груди, чуть выпуклый девичий живот, под которым так явственно, отливая синевой, темнел черный треугольник лобка. Я даже изумился его черноте, ибо на голове у девочки волосы были намного светлее. Я не смог оторвать глаз от этой жгучей и притягательной темноты. На фоне ее белоснежной кожи он был настолько ярок, что я чуть не задохнулся от восторга. И этот нежный переход – чуть припухшей полоски внизу живота. Боже, а эта девочка была не столь уж девочка. Она уже вполне созрела, с радостью думал я. Словом, эта нимфетка была подобно распустившемуся бутону самого прекрасного, нежного, напоенного влагой цветка. Это был самый пик формы, и рассвет ее женского начала. Самая заря ее ранней зрелости. Именно в такой полураспустившейся чистоте, в самой ее начальной ипостаси, и должна быть настоящая невеста. Я подумал о том, что если ей исполниться шестнадцать или семнадцать, она будет уже не столь хороша для того, чтобы сорвать печать с ее красоты и лишить ее девственности.
Я понимаю, что мои рассуждения могут показаться кому-то настолько утончённо гурманскими, что вся моя философия вполне себе тянет на стойкую паранойю. Но, простите меня, господа, я не умею лукавить. Я слишком уважаю вас, чтобы говорить вам неправду или каким-то образом лицемерить. Мне нечего стесняться – я такой, каким меня создал Творец. И я не столь уж был далек в своих рассуждениях от философии самой природы. Для любви всегда предпочтительнее женская молодость. И только молодость. Даже незрелость…
И если бы в тот момент меня хоть кто-то спросил о том, буду ли я любить эту девицу тогда, когда ей исполнится двадцать, а потом и тридцать лет, то я бы оскорбился от самого вопроса. Моей нимфе должно быть всегда не более пятнадцати, шестнадцати лет.
К обеду вернулся Грачев. Машенька тоже присутствовала на нашей совместной трапезе. Теперь ее волосы были заплетены в две строгие косы. Одета она была в милое розовое, чуть шуршащее платье. Это платье напоминало мне цветок раскрытого пиона, внутри которого белело её молочное тело.
Было видно, что Маше доставляет большое удовольствие, красиво и разнообразно одеваться. Я любовался ее чистым и чуть прохладным после купания лицом. От этого ее глаза казались промытыми, а длинные реснички чуть влажными. Правда, вместе с собой в столовую она приволокла большую фарфоровую куклу Брю и усадила ее на свободный стул. Да и весь ее нынешний вид – косы, прямой пробор, розовое, чуть короче обычного платье – всё вместе делало ее вновь похожей на маленькую девочку.
– Видите, – с усмешкой шепнул мне Грачев. – Куклу принесла. Она еще, в сущности, большой ребенок. Если бы вы побывали в ее комнате, то увидели у нее целый угол, заваленный игрушками. Там есть маленький кукольный диванчик и пара скамеек. На них в рядок сидят все её куклы и мишки. В детстве я покупал ей много игрушек. Ей бы о женихах думать, а она порой часами куклам волосы расчесывает.
При упоминании о женихах, я весь невольно сжался.
На обед подавали куриный суп с клецками, пирожки с зеленым луком, жареную индейку и сладкий вишневый пудинг. Маша вновь ела с большим аппетитом. На что ей даже попенял Иван Ильич.
– Маша, откажись от сладкого. Если ты будешь настолько не сдерживать себя, то нам придется перешивать все твои наряды, – с улыбкой сообщил он.
Маша слегка оконфузилась и немного отставила от себя тарелку с недоеденным сладким пудингом.
– А нам итак придется перешивать все мои наряды, – сообщила она.
– Это почему?
– А потому что я выросла. Вчера меня Розалия замерила возле косяка. Я вытянулась на два дюйма.