Страница 79 из 110
Как и всегда, мы вели с ним долгие беседы обо всем на свете. Я старался отвечать собеседнику на его вопросы и делал вид, что все обсуждаемые темы мне очень интересны, но вся эта комедия стоила мне огромного труда, ибо мысли мои были слишком далеки от всех этих тем. Пару раз я даже не к месту кивнул и ответил что-то невпопад. Грачев рассмеялся и предложил пойти спать. На этом мы и расстались.
Надо ли говорить о том, что заснул я далеко за полночь, охваченный греховными мыслями об образе юной нимфы.
Наутро следующего дня, сразу после завтрака, на котором отсутствовала милая племянница Грачева, я решил сначала прогуляться по усадьбе, а после сесть за свои научные труды. Кстати, на завтрак подавали отличное свежее масло, горячий хлеб, овсяную кашу и кофе с молоком. Надобно сказать, что повар у Грачевых был отменный.
Как я уже сказал, Машенька на завтраке отсутствовала. А Иван Ильич объяснил это тем, что его несносная племянница любит до утра читать романы, а после спит до обеда. Но это так, к слову. После завтрака Иван уехал по каким-то хозяйственным делам, а я обошел утренний сад и полюбовался яркими цветами, покрытыми обильной росой. День обещался быть жарким, и я решил, что пока не наступил сильный зной, пойти к себе в комнату и хоть немного поработать. Когда я шел по коридору, то проходя мимо комнаты Машеньки, я увидел, что ее дверь была закрыта неплотно. Затаив дыхание, я огляделся по сторонам. Не дай бог, чтобы меня заметила ее воспитательница. Но, к моей удаче, вокруг не было ни души, и я совсем чуть-чуть приоткрыл дверь. И что же я увидел? Машенька сидела на стуле, чуть растрепанная ото сна, и задумчиво расчесывала распущенные волосы. На ней был надет шелковый милый халатик, а под ним была видна очень тонкая батистовая сорочка. Но, главным было не это. Девочка села так, что ворот халата сполз с ее плеча, обнажив полностью одну из маленьких грудей. О, мне хватило лишь нескольких мгновений, чтобы рассмотреть совершенную по форме грудь этой юной прелестницы. Она напоминала мне половинку маленького садового яблока. Машенькина кожа сияла ослепительной белизной. На ней не было ни единого пятнышка или прыщика. Всюду идеальный и ровный тон, почти божественный тон юной нимфы. Её кожа походила на кожу античных красавиц с полотен Энгра. А сосок торчал, словно нераскрытый бутон розовой фиалки.
У этой юной прелестницы была поистине божественная грудь – маленькая и нежная. Я. признаться, господа, не являюсь аматером большой женской груди. Возможно, я слишком искушен, но большие груди для меня – это признак женской беспородности, почти плебейства…»
– Ну, Родион Николаевич, тут, как говорится, на вкус и цвет – товарища не сыщешь, – весело отозвался Махнев.
– Да, да, Владимир Иванович, вы несомненно правы, – смущенно пробормотал Травин. Эта моя вечная страсть к ученицам и нимфеткам никогда не доводила меня до добра.
– А мне нравится, когда у бабы хорошая грудь, – встрял Булкин. – Я человек простой. И мне чем больше тут, тем лучше. Чтобы, как говорится, было за что подержаться.
– Я помню, как со мной на курсе учился некто Платонов, славный был малый, так вот он утверждал, что у простого люда, в силу сложности существования, всегда присутствует тяга к полноте и пышным женщинам, чего не скажешь об зажравшихся аристократах, – рассмеялся Махнев.
– Это как же понимать? – хмыкнул Булкин.
– Ну, этот мой студенческий приятель утверждал, что чем больше в человеке породы и знатного происхождения, тем более он сыт и ему нравятся исключительно субтильные барышни. Худенькие аристократки. Те же, кто проще по происхождению, чаще предпочитают дам со сдобными формами – широкими бедрами и большими бюстами.
– Да, ну, – обиженно засопел Булкин.
– Да, не сердись ты, Макарушка, это же всё не более чем глупая теория.
– И все же ваш Платонов в чём-то прав, – пробормотал Травин.
– Продолжайте же, Родион Николаевич.
«… Мне хватило и пары минут, чтобы рассмотреть прелестную девичью шейку и одну из оголившихся грудей. Затем я тихо претворил дверь и ушел к себе в комнату. Там, вместо стола с тетрадями, я ухнулся в прохладную перину и провалялся на ней почти до самого полудня. Эта кареглазая нимфетка навсегда поселилась в моей голове, заодно пленив и мою душу. Я не замечал, как тянулось время. Я только думал и думал о близости с юной Мари. Именно тогда впервые в мою голову пришла вполне себе ясная и твердая мысль о том, что только эта девушка и должна стать моей будущей женой. Но как мне было возможно всё это осуществить? Если я сделаю предложение руки и сердца, то не факт, что её дядя согласится на этот брак. Он считает Мари слишком юной, еще девочкой. Он упоминал и о том, что собирался давать ей образование и далее. Возможно, что замужество вовсе не входило в их планы. Как тогда быть?
Что касается самой Мари, то я не был уверен в том, что эта девочка способна полюбить меня. Мне казалось, что она вовсе не смотрела в мою сторону. Её взгляд чаще всего был направлен лишь в сторону Ивана Ильича. Оно и понятно – он заменил ей родителей. Она не просто с любовью смотрела на своего дядю, ее взор горел восхищением и обожанием. За то короткое время, что я провел у них в усадьбе, я ни разу на себе не почувствовал её женского интереса, направленного в мою сторону. За исключением лишь нескольких, скорее любопытствующих взглядов, в которых таились безразличие и холод. Поверьте, я чувствовал то, о чём сейчас говорю. Девочка встретила меня полным равнодушием. И я знал это. На что мне было надеяться? Влюбить эту нимфетку в себе? Но как?
Хотя, с другой стороны, во мне просыпались признаки восточного сатрапа. Я садился на кровати. А после решительно вставал и начинал расхаживать по комнате:
«Ничего, выйдет за меня замуж, тогда и полюбит. Разве кто-то спрашивает юных девиц? Их ставят перед фактом. А я для неё вполне себе хорошая партия. Я окружу Мари заботой, дам ей приличное содержание и довершу ее образование…»
Чем больше я рассуждал подобным образом, тем сильнее меня охватывало горячее волнение. Мне хотелось, как можно скорее объясниться с Грачевым и сразу же повести Машеньку под венец. В эти минуты я вовсе забывал обо всех своих прежних знакомствах. Все женщины на ее фоне казались мне какой-то безличной серой массой. Весь свет не значил теперь ровным счетом ничего на фоне ее светлого образа.