Страница 78 из 110
А еще были дерзкие локоны, которые скакали по ее молочным плечам всякий раз, когда она двигалась. А двигалась она постоянно. Она не сидела на месте ни минуты. Это был комок солнечной энергии. Нет, пожалуй, даже не так. Это существо являло собой сгусток какой-то неземной энергии. Казалось, что от нее идёт светлое сияние. А еще, как я понял позднее, от девицы струится невероятный аромат. Нет, от нее вовсе не пахло никакими духами, помадой или пудрами. От неё пахло невероятной свежестью. Так пахнут первоцветы в весеннем лесу. Так пахнет чистый снег. Так пахнет утренняя роса. Но иногда к этой чистоте добавлялись нотки какао, молока, печенья или ванильного мороженого.
Как вы поняли, друзья, я влюбился в эту девочку с первой же минуты. Сразу, как только её увидел. Более того, мне тут же показалось, что я знал это совершенство уже долгие годы. А может, и ни одну жизнь.
Её звали Машенькой…
Когда я перестал оторопело глазеть на это чудо, то услышал возле своего уха голос Ивана:
– Познакомьтесь, Родин Николаевич, эту барышню зовут Машенькой. Она моя племянница. Прошу вас любить и жаловать.
Девица сделала мне книксен и, радостно лопоча, ускакала в свою комнату. Вслед за ней туда отправилась пожилая женщина. Это была гувернантка Розалия Францевна, обрусевшая немка. Она всюду ходила за Машенькой и преподавала ей немецкий и французские языки. В остальное время племянница Грачева посещала городскую гимназию. В следующем году она заканчивала учёбу. И дядя подумывал отправить Машу учиться дальше, в Институт Благородных девиц.
Я настолько был ошарашен внешностью и самим явлением Маши Грачевой, что почти не слышал того, о чём по дороге в столовую мне рассказывал Иван Ильич. Когда мы присели за столом в ожидании ужина, Иван бегло рассказал мне о собственной племяннице. Он поведал о том, что ее родители умерли от холеры, когда Маше было всего восемь. Сначала девочка воспитывалась у пожилой родственницы, но та не смогла дать ребенку должного воспитания и содержания. Когда Иван устроился работать учителем математики, он забрал Машу к себе. С тех пор летом она жила в его имении, а зимой, весной и осенью училась в гимназии и жила в интернате, устроенном для сирот и иногородних. Зато сколько было радости, когда девочка приезжала к дяде на летние вакации. Каждый день она носилась по саду и ходила на купальню вместе с гувернанткой. Хотя, как позже признался Иван, гувернантку девочка не любила и часто, тяготясь ее присутствием, не слушалась ее и откровенно игнорировала ее нравоучения.
– Я, порой, не знаю, как мне сладить с этим бесенком, – признался Иван, разведя в стороны руки. – На Машу вечно жалуются воспитатели и учителя в гимназии. Она часто ленится и не учит уроки. Хотя, далеко не глупа, и схватывает многие науки просто на лету. Но ленива. Любит читать любовные романы. Может просидеть за книжками сутками. А потом подорваться и бегать, словно угорелая, до самой темноты и комариных укусов.
Я слушал Грачева и с важным видом директора кадетского училища кивал ему в ответ. У меня был образ человека, который проявляет заботу о детях лишь как беспристрастный педагог и наставник. Не более. Я изрекал умные фразы, а сам с первых минут был охвачен таким безудержным вожделением, от которого можно заживо сгореть, словно на адском костре.
– Вы правы, Иван Ильич, – глубокомысленно изрекал я. – Дети в этом возрасте бывают очень подвижны. Им хочется шалить и больше гулять на свежем воздухе. Оно и справедливо, ибо детская физиология нуждается…
Я говорил много умных, но весьма пустых фраз, а сам всё время вспоминал нежное тело Машеньки. За то короткое время, пока она стояла предо мною в коридоре, я успел бегло рассмотреть ее лицо и фигуру. Она была среднего роста, стройная, но не худенькая. Я успел заметить, что под летним платьем, пошитым из клетчатой бело-синей шотландки, у нее отсутствовал корсет. И маленькие, едва развитые груди, проступали сквозь ткань двумя пухлыми бугорками, увенчанными расплывчатыми девичьими сосками. Очевидно, что на жаре эти самые соски делались почти плоскими, а в холоде торчали, словно маленькие ранетки. Я мысленно уже раздевал юную племянницу моего приятеля, представляя в деталях её нежный девичий образ.
Пока мы с Иваном болтали о пустяках, нам к ужину подали горячий румяный пирог с рыбой, несколько мясных закусок и жареную телятину. На столе стояли бутылки вина и прохладный арбузно-ягодный крюшон. К началу трапезы к нам присоединилась и сама Машенька. Она была чисто умыта и причесана. От этого ее вид теперь казался более строгим. За столом она сидела молча, изредка поглядывая то на дядю, то на меня. Её хитрющие глаза то и дело прятали усмешку. Чему она улыбалась – бог её знает. Ела Машенька много и с большим аппетитом. Она была еще в том возрасте, когда девице можно не переживать о фигуре. Я невольно любовался каждым ее жестом, пристально рассматривая ее руки, плечи, шею и лицо. Я с ужасом понимал, что влюбился в эту юную красавицу. Теперь кроме неё, я не мог ни о ком более думать.
В этот вечер Маша, по настоянию Ивана Ильича, села за фортепьяно и немного поиграла для нас. Это был какой-то польский вальс. Играла она плохо, за что ее пожурил Грачев:
– Мари, ты совсем разучилась музицировать. За весь месяц ты ни разу не садилась за инструмент. Я приглашу на днях учителя музыки.
– Не надо, дядя, – глаза девочки светились лукавым светом. – Я без учителя стану заниматься.
– Не верю ни одному твоему слову, – отвечал дядя. – Ты и в прошлый раз уговорила меня, не приглашать учителя музыки. А что в итоге? Ты ни разу не села за фортепьяно.
– Нет, не приглашай к нам противного Карла Оттовича, – канючила Маша. – Я не хочу с ним заниматься.
– Правильно, не хочешь. Потому что он строг. А ты не привыкла трудиться.
– Привыкла. Я буду только с тобой заниматься, – буркнула она и рассмеялась.
– Со мной не получится.
– Ну, почему?
– Ты же знаешь, что мне некогда.
– Тебе всегда некогда, – обиженно парировала она.
В тот вечер мы с Иваном еще прогулялись по его имению, и вышли к реке. Я совсем не помню названия этой речки, но здесь были хорошие берега, удобные для отдыха, и чистое песчаное дно. Иван показал мне и их купальню и пригласил меня поплавать с ним завтра, сразу после обеда.