Страница 71 из 110
Она всё кивала и даже не перечила в ответ. Вышли мы на дорогу и двинулись по направлению к моему дому. Миновали кабак, в котором я частенько кутил. Странным показалось то, что ни одно окно в нём не горело. Да и по дороге снова ни души мы не встретили. Одна лишь луна светила, словно безумная. Она и освещала мощеную мостовую, по которой мы шли.
И с каждым шагом мне все тревожнее делалось. Держу я ее за руку, а сам думаю: «Кого ж ты, Макар, в дом к себе зовёшь? Она ведь утопла. Ты же сам видел ее труп хладный возле реки. Сам видел, как багор его к берегу подтащил. А тут она с тобой за руку вдруг идет. Что же это?
Я оглянулся. Гляжу – вода от Танькиного подола течет мелкими струями. Камни на мостовой так и блестят, словно после дождя. А мне с каждым шагом всё смурее на душе становится. Страх какой-то липкий в сердце лезет. Захотелось мне прямо ее обо всем спросить, да она мою руку еще пуще ухватила своими холодными пальцами – ажно почудилось, что вместе с пальцами когти в кожу вросли.
– Ну, ты даешь, Булкин! К чему ты домой-то её поволок?
– А шут его знает. То ли тот сон стал все более на сон походить, а не на явь, то ли я во хмелю был сильно – поди теперь разбери. Только я шел к дому вместе с этой Колосовой, и даже с дороги ни разу не свернул.
Пришли, наконец. Она все молчит, только хихикает временами. Да, так противно. От ее смеха у меня в животе аж дрожь появилась. По ступеням поднялись – и снова лужи на крыльце остались. Казалось, что тиной речной запахло. Я пригляделся – вместе с водой от Танькиной рубахи на полу обрывки водорослей речных падают.
Главное, в половине дома, где дядя жил, тоже темень полная царила. Видно, почивал он давно. И слуги, видно, все спали. Потому и оказались мы с Татьяной на моей половине – и ни одна душа нам по пути не встретилась и не расспросила меня про мою странную гостью. Зажег я свечи в горнице. Но почти все они с шипением потухли. Одна лишь зашлась пламенем и то коптила. Прошли мы с Татьяной в спальню мою. Я и говорю ей: «Ты, мол, сымай мокрое, а я тебе пока одёжу кой-какую соберу и полотенца сухие. Как переоденешься, я чаю прикажу нагреть».
– Не надо чаю, – тихо отвечает она.
– Ну, не чаю, так вина бутылку сладкого открою, – предложил я.
В ответ она промолчала. А я всё хотел снова в глаза ей посмотреть, а она взгляд ловко отводила, будто прятала от меня. Я ушел за сухим исподним и полотенцами, а как вернулся, гляжу – она присела на стул возле моей кровати и что-то поет. Песенку какую-то. Я прислушался:
Кулик, кулик, кричи громче,
Кликай, зови душу утопленной Танюши.
Бело-уточка, по реке плыви,
Место, где лежит Танюша, определи…
Река-матушка, берег-батюшка,
Возьмите хлеба краюшку – отдайте нашу девицу-Танюшку.
Как пропела она это, так меня дрожь одолела пуще прежнего. Краем сознания думаю, зачем я это чудо к себе приволок? Она же какая-то не такая, какой прежде была. А Татьяна будто услышала мои мысли и говорит:
– Иди ко мне, Макарушка, согрей меня. Замерзла я сильно.
– Сейчас, – отвечаю. – Я только за наливочкой сбегаю. Она тебя вмиг согреет. У меня хорошая наливочка. На вишне настоянная. Я мигом.
И побежал я в столовую, взять из буфета графинчик с лафитником. А как вернулся в спальню, гляжу, а Татьяна уже скинула с себя мокрую рубаху и осталась голяком. Тело белое, словно снег, в темноте замаячило. И снова она меня зовет:
– Иди, скорее. Потом выпьем. Обними меня, – а сама легла на кровать, аж волосы по подушке разметались. И рукой манит меня к себе.
Ну, что делать? Я разделся быстро, да к ней в постель нырнул. А женщины у меня ведь давно не было. С тех пор, как Василиса от меня ушла, я ни с кем спать не мог. А тут, будто нарочно, даже желание знакомое вдруг во мне проснулось. Обнял я Татьяну за белые плечи – ладони от холода свело. Ну, нет, думаю, так не пойдет. И только я дернулся, чтобы с кровати подняться, как Танька эта меня за плечи ухватила и повалила на подушку. А сама, ребята, она, словно деревянная вся сделалась. И таким спудом на меня надавила, что я вскрикнул от страха. Мне даже показалось, будто не женщина меня придавила, а каменная плита. И тут-то увидал я, братцы, её глаза…
Макар на мгновение замолчал.
– Свят-свят, Макарушка, да что ж за сон такой кошмарный тебе привиделся! – не выдержал Владимир.
Макар нервно сглотнул и продолжил.
– А глаза ее были мертвыми. Остекленевшие, белые глаза смотрели мне прямо в душу. И тут я почувствовал, что под моими плечами вовсе не подушка и простыни. Нет… Оказалось, что позади меня всюду вода холодная. Будто не на кровати я очутился, в своей сухой спальне, а в омуте речном. И сверху на мне лежало непосильным грузом тело мертвой Татьяны. Покойница впилась в мои плечи колючими пальцами и тянула меня на дно. Стал я захлебываться. Пару раз вынырнул из омута, чтобы воздуха схватить и не узнал я спальни своей. И дом мой исчез и вся обстановка. Все пропало. Барахтался я посередине реки, а в небе только звезды мерцали, и край темного леса едва виднелся с берега. Я рванулся, что есть силы из Татьяниных объятий, и снова вынырнул. Едва успел позвать на помощь. Да, кто бы меня услышал. На берегу ни души не было. Я от отчаяния стал и матушку покойную кликать и батюшку, и даже дядю Пантелеймона. А я, братцы, ведь неплохо и сам плавал. А тут растерялся совсем. И как-то ослаб. Но, думаю, врёшь, сила бесовская, не возьмешь. Всё одно выплыву. Тем паче, что тяжкое тело утопленницы я сумел-таки сбросить с себя, и оно на дно речное опускаться стало.
Не помню, сколько еще я барахтался в этом окаянном омуте. Все мне казалось, что я сумею-таки выплыть. Но, тщетно. Почуял, что кто-то снизу крепко ухватил меня за ноги и потянул на дно. Только луна и звезды мелькнули мне на прощание. Так и видел их свет сквозь толщу воды, когда на дно падал. Уж и сознание стало во мне гаснуть. И тут гляжу – мимо меня, прямо на дно, грузно оседает еще кто-то. Я присмотрелся и увидел, что это был мой дядя. И фалды от его сюртука из материи новой колыхались в студеной воде. А за ним шел кровавый след, и пузырьки кверху улетали. Из дядиной груди, прямо из сердца, торчал большой разбойничий нож. И лицо его тоже было мертвым. Глаза такие же белые, как и у утопленницы Танюши. Так и полетели мы с моим родственником оба в неведомую бездну. Я и рад бы крикнуть от ужаса, да вода не дала.