Страница 70 из 110
А в кустах ракитника какая-то птаха ночная свою песню завела. И так хорошо мне и печально стало, что аж сердце от грусти заныло. Вспомнил я снова свою любовь окаянную. И заплакал от обиды. А река ночью спокойная в том месте была. Только тонкие волны с легким шорохом о берег ласкались. И тут слышу плеск тихий. Будто кто-то плывет. Посмотрел я на реку – нет никого. Рыбка только в двух аршинах от меня взметнула плёсом. И снова шорохи я услыхал. То ветер в камышах прошелестел. Оглянулся я и обомлел. Белеет в темноте чей-то силуэт. А как сделал несколько шагов, так и увидал, что на поваленном бревне, возле самой воды, сидит девица с длинными светлыми волосами. Одета девица в исподнюю рубаху. Сидит она на бревнышке и с грустью на воду смотрит. Я сначала даже оробел. Думаю, вот те на! Уж не русалка ли на берег из Оки вылезла. Даже перекрестился было со страху. Но гляжу, а из-под рубашки у неё босые ноги виднеются. Хвоста-то, вроде, нет. Тут я и осмелел немного. Подошел ближе. И с каждым шагом мне лицо-то девичье уж больно знакомым показалось. Через минуту уж не было у меня сомнений в том, что передо мною сидит моя любовница бывшая – Татьяна Колосова. Ну, как любовница, – замялся Макар. – Вроде, и полюбовницей я её назвать-то не могу. У нас с ней и было-то всего раза три. Не больше. Она странная была какая-то. Вбила она себе в голову, что я должен на ней жениться. Я ведь когда с ней сошелся, то обманул ее, что холостой. Что нет у меня ни жены, ни деток.
Макар вскочил со стула и нервно прошелся по комнате.
– Видите, какая мешанина пошла и в этом сне. С Колосовой этой у меня шашни-то были в моей реальной жизни, а ее каким-то ветром в этот сон занесло, туда, где Василиса была моей женой. Ну, да ладно. Колосова эта приехала из деревни Кутейкино. Родом она была не из крестьянской семьи. Нет… Она была дочкой священника. Он умер рано, а её воспитала тетка. Но, видно, заумь поповскую ей с малых лет в голову вбили. Все прочие белошвейки, что при мануфактуре работали, были гулящие. Запросто шли на любой блуд. А эта Танька будто вчера на свет только народилась. Она внешне очень пригожая казалась. Тихая, смирная, улыбчивая. Вроде и не красавица, а вот милая вся. Носик, как у пичужки маленький. Глазки голубые, волосы льняные. И фигурка вся ладная. А я что ж? Мне как втемяшится в голову что, то ничем не выбьешь. Понравилась она мне – и всё тут. Думаю, я не я буду, если не сойдусь с ней ближе. Охота ведь пуще неволи. В те минуты я даже не думал о том, что Танька эта странная. Что набожная сильно, что на подруг своих непохожа. Она даже ходила как-то бочком. Её другие девки от злости «кривою» звали. А она просто шибко скромная была. Все-то ей казалось, что она хуже прочих. От того и голову чуть на бок наклоняла. Будто стыдилась на людей прямо смотреть. А если подойти к ней ближе, да в глаза ее васильковые заглянуть, то сразу ясно было, что лучше всех она.
Макар нахмурился и замолчал.
– Нет, братцы, видно недаром я сюда, в царство Виктора, угодил, – после небольшой паузы выпалил он. – Это меня еще слишком мягко наказали. Я заслуживаю большего наказания.
– Ну вот, пошло-поехало, – хмыкнул Владимир. – Сейчас пойдет сеанс самобичевания. Ты бы потише себя корил. Не то дождешься, что наш Сатрап внемлет твоим раскаяньям и отправит тебя куда пониже. С него станется.
– Эх, Володя, был бы тут храм божий, я бы на вечное моление монахом ушел. Грехи свои отмаливать.
– Ну, брат мой Булкин, такой роскоши тебе здесь никто не предоставит.
– А я тоже часто думаю о том, как в храм бы Божий сходил, – глубокомысленно изрек Травин.
После этих слов Владимир вспомнил о том, как он сам еще недавно испытал в церкви Санта-Кроче божественный восторг, когда побывал там с Лучианой. Его взгляд погрустнел. Он открыл было рот, чтобы упомянуть о собственных ощущениях, но отчего-то передумал.
– Ладно, господа, опустим на время тему церквей и покаяний. Я много раз уж говорил о том, что, то место, где мы находимся, не предполагает подобных разговоров.
– Да, всё верно, – осекся Травин.
– Макарушка, а что же дальше-то было?
– Я вам, Володя, всё путано рассказываю. Частью то, что было при моей прошлой жизни, а частью, что в этом сне уже привиделось.
– Да, это мы уже поняли.
– Вот, вспомнил я о собственных проделках в прошлой жизни, и совестно мне стало… Ладно, в общем, гляжу я – а предо мной на бревне сидит та самая Татьяна Колосова. И глядит ласково. Даже улыбается. В свете луны мне показалось, что глаза у нее какие-то не такие, будто тусклые.
– Ого, Танюха, – кинулся я к ней. – А ты чего так поздно-то возле реки гуляешь?
– Ночь красивая, луна ясная, вот я и вышла погулять, – тихо отвечает Татьяна.
А я взял, да обнял её за плечи. А плечи у нее все мокрые, да холод будто изнутри идет.
– Ты купалась что ли? Чего такая мокрая? – спросил я.
– Купалась, – кивает она, а сама в глаза-то мне не смотрит.
– Танюша, уж ты не сердишься на меня?
– Нет, – отвечает и снова улыбается кротко.
Я присел к ней на бревно. С реки сыростью потянуло, и туман от воды пошел.
– Девки говорили, что женился ты, – едва слышно произнесла она.
– Было дело, женился, – отвечаю, а сам аж покраснел.
Она замолчала.
– Танечка, а я ведь не живу уже с женой.
– Отчего?
– Не сошлись вот характерами, – начал, было, я.
Да вдруг мне стало противно врать, и я выпалил как на духу:
– Вру я тебе, Танюша, всё вру. Гулящая оказалась моя Василиса. Потому и не живем мы вместе.
– Вот как… – она помолчала. – Стало быть, не любила она тебя.
– Видно, что так.
– А я бы тебя любила до конца жизни.
– Да, наверное.
После этих ее слов стало мне, братцы, так совестно, что я аж заплакал. И то ли спьяну, то ли еще по какой дурной напасти, но взбрело мне в голову, что надо жениться мне на этой Татьяне. Я ей и говорю:
– Танечка, прости меня за всё. Дураком я, мол, был. Пойдем ко мне. Я живу сейчас один в половине дядюшкиного дома. Пойдем, а.
И что бы вы думали? Она вдруг согласилась. Даже возражать не стала. Поднялась с бревна и пошла за мной. А я ее за руку взял и потащил от реки к дороге. Всё бы ничего, да только ручка у нее уж больно холодная была, и след мокрый за ней тянулся.
– Вот же, – тараторил я. – Ты бы отжала рубаху. А то замерзнешь.
– Ничего, – отвечала она, – в твоем доме я согреюсь.
– И то верно, как придем, я разыщу тебе сухую одежу. У меня там кое-какие тряпки от Василисы, кажись, остались. Новое всё. Ты не брезгуй.