Страница 59 из 110
– Не стоит. Я сам всё уберу. Стаскаю все обломки на задний двор.
Виктор присел рядом. Его взгляд коснулся куска с обломанной головой.
– А этот фрагмент ты вполне можешь оставить себе на память. Водрузи его на клумбе. И посади рядом ирисы. Ты знаешь, что сейчас это модно – держать в парках останки античных скульптур. Опять же – будешь смотреть на неё и смахивать скупую слезу в память о флорентийской блуднице.
– Ну, это уж слишком…
Виктор нагнулся и поднял мраморную голову Лучианы.
– Смотри-ка, почти как оригинал. Кстати, ты помнишь о том, что говорил мастер?
– О чём?
– Помнишь, как он рассказывал соседу, что его бессмертное творение пропало из комнаты в тот же день, как исчезла и сама Лучиана?
– Да, что-то припоминаю…
– Надеюсь, ты догадался, куда исчезла эта статуя?
Владимир удивленно приподнял бровь.
– Да, мой дорогой, это бессмертное творение теперь находится у меня в замке, в моей коллекции скульптур. Среди работ великих мастеров, – самодовольно произнес Виктор. – И если ранее, я более иных предпочитал работы великого Лоренсо Бернини, то теперь наряду с ними, я ставлю и мастерство Джулиано Конте, бесследно исчезнувшего в мире Яви. Ты был прав относительно того, сколько великих творений исчезло не только с лица земли, но даже из памяти людской. Хотя, память людская – это самая зыбкая субстанция. Прав был и художник Марио Бруно, когда рассуждал о быстротечности славы любого творца. A propos, этот сосед Бруно, при довольно невыразительной внешности, оказался весьма неглупым человеком.
– Наверное, вы правы.
– Он мыслил глубоко, приведя в пример комедию великого Данте о быстротечности славы любого художника.
– Да, мне понравились его рассуждения и о Савонароле и Лоренсо Великолепном.
– О, там столько глубины. Мы с тобою как-нибудь еще поговорим о многом. На темы, что он поднимал в разговоре с мастером. И знаешь, они были оба правы в том, что каждому таланту нужна поддержка сильных мира сего, а часто просто – деньги и связи. И сколько великих мастеров вот так же ушли из времени и мира бесследно, лишь потому, что рядом с ними не оказалось меценатов или…скажем… Римского папы, – Виктор хмыкнул. – Бернини был велик, но к его гению добавились и приличные связи со Святым престолом. А Конте тоже был велик, но связей у него, увы, не было.
– Пожалуй, он был излишне скромен.
– Как тонка и относительна такая категория, как скромность. Скромность хороша у юной девицы. Она делает ее еще очаровательней. А что являет собою скромность талантливого мастера в летах? Не есть ли она обратная сторона гордыни? Вернее, её яркая разновидность? Такой человек считает ниже своего достоинства, просить кого-то о помощи. Ему легче умереть, чем унизиться.
– О, это мне понятно. Для меня подобное поведение – это признак породы и аристократизма. Закон чести, если пожелаете.
– Ну, твоя-то гордыня родилась поперед тебя.
Владимир покраснел.
– И все же. Эти признаки и отличают истинного аристократа. Он очень редко о чём-то просит. И никогда не просит у чужих.
– Да, это так. И всё же… Я и сам до сих пор не разобрался в этих тонких материях – где есть гордыня, а где – порода и аристократизм.
– Это кровь…
– Ну? – хмыкнул Виктор. – И это тоже.
– Мне очень симпатичен был этот мастер.
– Наверное, еще потому, что внешне он так был схож с тобою?
– Да и поэтому тоже, – улыбнулся Владимир. – Сначала я был ошеломлен. Я увидел себя почти со стороны. У мастера Конте была та же фигура, что и у меня, и то же лицо. Он был почти мой полный близнец, не считая тех времен, когда он резко постарел от горя и болезней.
– Это любовь его сгубила…
– Я понимаю.
– А что касается вашего сходства, так эти вещи встречаются весьма часто. Природа иногда устает создавать всё новые варианты тел. Она берет иногда готовое из своих запасников. Скажем так, лучшие образцы. И ву а ля. Мы имеем твоего полного близнеца. Вернее, если брать по старшинству, то это ты скопировал его.
– Ну, да…
– А еще ты, глядя на него, имел небольшую возможность, представить себя слегка состарившимся. Ведь ты ушел из этого мира молодым. А в этом спектакле показали тебя таким, словно бы ты прожил на этой грешной земле еще пару десятков лет. Разве это было не забавно, увидеть себя почти стариком?
– Это было грустно.
– Ну, ничего… И заметь, что состарили этого человека вовсе не годы, а именно душевные страдания.
– Пожалуй, вы правы.
– О, я всегда прав.
– И все-таки мне странно, отчего при одинаковой внешности Лучиана не полюбила мастера, а меня, наоборот, любили многие женщины? Мне это не понятно, тем более, что Джулиано был так талантлив.
– Он был не просто талантлив. Он был гением.
– Так и я об этом!
– О, тут все просто. При одинаковой внешности вы имели разные души. У вас даже взгляды серых глаз были разные. Вы смотрели на этот мир – каждый по-своему. Он умолял, а ты – судил и правил. Он прощал, а ты – наказывал. Он плакал, а ты – смеялся. Он был добрым, а ты – жестоким. Он любил, а ты – был равнодушен. В его глазах был Бог, а в твоих – Дьявол.
Владимир смутился, а после прошептал:
– Бог, говорите…? Если Бог, то отчего он так и не простил её? Уж я бы, грешник, и то скорее простил.
– Надеюсь, что так, – Виктор, не мигая, смотрел прямо в глаза Владимиру. – А что касаемо их, так всему своё время.
Они оба молчали. Первым нарушил тишину Виктор.
– А отчего ты не похвалишь мой наряд?
– Вам очень идет эта пурпурная тога.
– Я знаю. В Риме пурпур носили только авгуры, курульные магистраты, салии и жрецы. И то пурпур они нашивали в виде полос. Пурпур был недешев.
– Вы в этой тоге выглядите просто потрясающе. Кстати, внешность Диониса вам тоже была к лицу.
– Правда? – Виктор хитро рассмеялся. – Ты меня с легкостью узнал?
– Еще бы. Вас, патрон, невозможно ни с кем спутать.
– Ну, тут ты прав. Ты же помнишь, я и ранее обещал сводить тебя на Вакханалии и Сатурналии. Вот ты и побывал на одной из них. Причем, многие традиции в семнадцатом веке уже были утрачены. В христианскую эпоху Вакханалии стали под запретом.
– Что-то я не заметил никакого опасения у её участников. Мне показалось, что в этой оргии принимали участие весьма почтенные горожане Флоренции. Разве нет?
– Всё так!
– Да, Вакханалия сия была незабываема. И потом воздух Тосканы делал ее особенно прекрасной.