Страница 57 из 110
Владимир невольно бросился за ней. Но казалось, что ему не дают ходу множество обнаженных тел. Чьи-то длинные руки хватали его за ноги. Он продирался сквозь тела, словно сквозь густые заросли неведомого леса. Пару раз он чуть не упал. Когда он приблизился к ступеням атриума, то увидел, что фигура мастера двигалась по узкой тропинке, петляющей среди густой травы и обломков старого храма. Мастер не просто шел. Чудилось, что он летит, не касаясь земли ногами. Он летел, словно привидение. И фалды его темной тоги развивались на ветру, осененные клубами ночного тумана. А вслед за ним бежала обнаженная Лучиана.
Владимир присел на ступени атриума. Преследовать эту пару было бессмысленно.
– Как я устал, – произнес он вслух.
Позади себя он услышал чьи-то шаги. Оглянувшись, он увидел, что к нему вплотную подошел Дионис, собственной персоной. Даже по особому аромату, идущему от изящных кожаных сандалий, Владимир вновь заподозрил в боге виноделия своего родного патрона. Но он постарался не смотреть Дионису в глаза.
– Скоро рассвет, – произнес Дионис до боли знакомым голосом. – Как не оттягивай эту пьяную ночь, она всё же должна закончиться.
В ответ Владимир лишь кивнул.
– А завтра я должен как все, заниматься государственными делами. Завтра у меня важная встреча с герцогом Медичи.
Владимир едва заметно усмехнулся, но не стал возражать.
«Ты снова путаешь карты, мой самый лучший в мире мистификатор и наставник», – с улыбкой подумал Махнев.
Ему показалось, что Дионис в ответ тоже улыбнулся.
– Дорогой гость, эта ночь уж близится к концу, и я желаю угостить тебя вином, которое пью только я сам, – произнес Дионис. – В нём есть капли крови наших сегодняшних, посвященных в таинство вакханок, их первая девственная кровь. В вино добавлены и их слёзы. А еще в нем есть самый лучший виноград, созревший на жарком итальянском солнце, и капли росы, собранные на лугах прекрасной Тосканы. Пей его!
Он протянул Владимиру золотой кубок.
– Испей же эту божественную амброзию. Испей этот колдовской напиток и насладись его чарами!
Владимир прикоснулся губами к краю кубка. Голова закружилась от необычайного аромата. Он готов был поклясться, что ранее не пил подобного по вкусу вина.
– Выпей и отдохни немного перед обратной дорогой. А твоя мраморная блудница пусть бегает и ищет вчерашний день.
Владимир хотел было удивиться словам Диониса, но вовремя сдержался. Вместо этого он жадными глотками осушил кубок, дарованный ему богом виноделия. И в голове грянула музыка. Только это были звуки величественного органа и нескольких симфонических оркестров, исполняющих всё ту же мелодию, которую он слышал в доме мастера. Ту мелодию, которую еще не сочинил на земле ни один композитор. Теперь эта мелодия звучала в его голове – Luna tú.
После первых же пронзительных аккордов он почувствовал, как неведомая сила подхватила его и оторвала от земли. Он поднимался медленно, и ночная прохлада овевала свежестью его невесомое тело. Он летел, раскинув руки, все выше и выше. И вот пролом в крыше атриума оказался далеко позади. Сверху он увидел всех участников вакханалии. Он всё так же предавались чувственной любви, и их бледные тела теперь походили на сплетенные корни гигантского дерева или клубок белых змей, застывших в лунном свете. От людского моря струилось едва заметное жемчужное свечение. Помимо этого он слышал влажный шепот их горячих признаний и стук целого оркестра человеческих сердец. Владимир купался в лунном свете и бесстрастно наблюдал за той стихией, имя которой – Вакханалия. Это была её финальная часть. Тот самый сладостный миг, ради которого и собирались здесь все эти люди.
Он не стал слишком долго парить над разрушенным храмом Юпитера, стоящем на холме, в Тосканском лесу. В какой-то миг ему стала безразлична вся ночная оргия и ее участники. Он полетел дальше.
Внизу желтели поля с пшеницей и пёстрые луга полевых цветов, напоенные ночной росой. Он пролетал над виноградниками и вдыхал аромат сухой лозы, трескавшейся под тяжестью янтарных, рубиновых и сапфировых гроздей. Он пролетал над серебристыми оливковыми рощами, ореховыми и дубовыми лесами. Он видел разлив Арно – его воды таинственно блестели в лунном свете.
Он видел спящую Флоренцию, чьи черепичные крыши отливали шоколадом. Он видел строгую геометрию ее античных улиц. И, наконец, он видел знаменитый и величественный купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Ночная Флоренция была прекрасна.
А далее он сам не заметил, как оказался за городской стеной, там, где совсем недавно он шел рядом с Лучианой. В мгновение ока Владимир миновал несколько лесистых рощ, виноградников и лугов, покрытых синими ирисами и маками. Пролетел он и мимо старой часовни. И оказался в саду. Этот сад рос возле виллы мастера Конте. Он ожидал увидеть его роскошную виллу, утопающую в зарослях розовой и белой бугенвиллии и кустов роз. Но вместо этого он увидел одни развалины. Казалось, что с тех пор, как Лучиана показала ему дом мастера, прошли сотни лет.
«Какая стихия уничтожила этот прекрасный дом и сад? – думал Владимир. – Отчего здесь царит такое запустение?»
Владимир с грустью парил над тем местом, где еще недавно возвышался дом мастера, и пытался рассмотреть хоть признаки былой роскоши. Вместо них он видел лишь остов разрушенного дома и груды камней, покрытых травой и мхом. Корни старых деревьев проросли сквозь куски белого и серого мрамора, подобно черным змеям. Он видел лишь обломки некогда великолепных скульптур, над которыми когда-то колдовала рука великого мастера. Их светлые и отрешенные лики спали в колыбелях из густой травы. И сердце Владимира сжалось от невыразимой тоски. В саду сохранился лишь портик, в котором когда-то стояла скульптура Аполлона. Но самого Аполлона уже не было. Обломки его прекрасного изваяния валялись тут же. И возле божественной головы одиноко рос куст белых роз.
«Господи, отчего всё самое прекрасное в мире рано или поздно становится тленом? Отчего беспощадное время рушит всё? Отчего погибает сама любовь? Вечная любовь… Или она не гибнет?»
Владимир парил над заброшенным домом мастера, того мастера, который умел творить живые скульптуры. А еще этот мастер умел любить…
Пока он летал над руинами дома Конте, в воздухе все так же звучала самая прекрасная мелодия, которую еще не придумал ни один земной сочинитель. Её придумают позднее, но она уже звучала над этой вечной как мир землей.