Страница 50 из 110
– За то, что он, возможно, покажется тебе чудовищным. Но, слушай же. С отцом я все-таки поссорился. А мать. Моя мать лишь плакала при расставании. Мне, правда, удалось занять денег у своего дяди, и раньше намеченного я отправился в путь – назад во Флоренцию. Как ты понимаешь, я собирался пробыть в отчем доме несколько дней, но из-за ссоры уехал оттуда на три дня раньше. С тяжелым сердцем я возвращался в Тоскану. Но, по мере приближения к дому, мое сердце оживало всё сильнее. По дороге я посетил несколько магазинов и купил много подарков для своей невесты. Вместе со всеми гостинцами я въехал в ворота Флоренции поздним вечером. Погода в тот день хмурилась. Капал, как сейчас, дождь. Когда мы с Адриано подъехали к вилле, я приказал ему спешить лошадей, не доезжая до сада. Я хотел сделать Лучиане сюрприз. Я прихватил с собой подарки и тихо вошел во двор, а после поднялся по ступеням террасы. И через несколько минут я уже был возле двери в ее комнату. Час был довольно поздний. Я знал, что она уже крепко спит, и видит сладкие сны. Я думал, что зайду осторожно и встану, как прежде, укрывшись в фалдах толстых бархатных портьер. Я так и сделал. Я старался почти не дышать… Я двигался, словно дикий барс. А дальше было вот что. Оказалось, что Лучиана вовсе не спит. Вся ее комната была освещена множеством свечей. Они источали такое сонмище света, что каждая деталь была видна, словно ясным днем. И что бы ты думал? Лучиана была в комнате не одна. На кровати с ней лежал обнаженный мужчина. Даже в сиянии свечей я успел разглядеть, что мужчина этот был мулатом. Тон его кожи отливал цветом спелых каштанов. Он был довольно красив и физически развит. Крепкие бугры мышц переливались и играли в свете живого огня. Прекрасным было и его лицо. Его внешность напоминала внешность грубого и сильного гладиатора. Да, он был мулат, но это был весьма красивый мулат.
– Джулиано, прекрати! Зачем ты так подробно? Зачем ты терзаешь себя? – крикнул Марио.
– Нет, друг мой, я хочу быть честным до конца. Этот чужестранец был необычайно привлекательным. Лучиана не могла бы полюбить неподходящего мужчину. Я повторю – он был прекрасен и атлетически сложен. Но он был плебей! Во всём плебей. Пока я отсутствовал, она не погнушалось тайно пригласить ко мне в дом своего любовника. Плебея с мужским достоинством, как у козлоного Приапа.
– Она же говорила, что девственна… – ахнул Марио и закрыл руками лицо.
– Говорила, Марио. Но как же я смешон и жалок в том, что верил ей. Представь мое состояние, когда я увидел, как огромный фаллос этого сатира входил в ее вагину. Разве смогла бы юная девственница выдержать подобное вторжение? О, нет! Она была давно не девственна. А я стоял за портьерой и во все глаза смотрел за ними. Я лицезрел собственную погибель. У меня так заболело сердце, что казалось, я от боли рухну без сознания. Я чуть не вскрикнул. Но устоял, сжав зубы. Я, жалкий человек, в горе своем всё же любовался ее обнаженным и таким пленительным телом – ее оттопыренным задом, которым она двигала, насаживаясь на огромный член. Её нежная кожа походила на спелый персик. Она мерцала в свете огня. Она источала легкое сияние. А волосы, ее волосы струились по пленительным и нежным плечам. А когда они переменили позу, и эта вакханка села на своего жеребца верхом, воткнув в себя его дубину, я не выдержал и вскрикнул.
Они тут же увидели меня…
– Господи, а что же она?
– Я думал, что она падет от стыда на колени и станет предо мной виниться. Я был так слаб и так ее любил, что если бы она умоляла меня о прощении, то я, верно, бы её простил. Пусть и не сразу, но всё равно – простил.
– Несчастный Джулиано, ты просто одержим.
– О, она была моей невестой. Но нежный цветок оказался ядовитым.
– До чего же ты наивен, Джулиано! Ведь она уже сбегала от тебя. Тебе же говорили, что видели ее на вакханалиях и среди цыган.
– Любовь приносит оглупление и слепоту, о мудрый Марио. Я так ее любил, что не мог даже в мыслях опорочить её образ.
– Надеюсь, ты её прогнал?
– Ах, Марио. То, что я тебе сейчас расскажу, повергнет тебя в огромное смятение. Я не прошу мне верить. Но, то, что я расскажу, было сущей правдой. Ты можешь меня осудить или вновь посчитать сумасшедшим. Но… Когда я вскрикнул, она не упала ниц. Она, наоборот, начала надо мною громко смеяться. Мулат в поспешности оделся и выпрыгнул в окно. Он лазил по стенам, словно ручная обезьяна. А голая Лучиана всё сидела на кровати и хохотала, будто ведьма. В какой-то миг она перестала смеяться и легла на кровать, запрокинув за голову прекрасные руки. Её волосы разметались по подушкам.
– Что же вы, так рано прибыли? Я вас не ждала сегодня, – спокойно произнесла она.
– И у тебя еще хватает совести так говорить?! – вскричал я.
– Как же ты мне надоел, глупый мастер, – произнесла она, и в этот миг ее лицо вдруг сделалось чужим и некрасивым.
– О, боги! Ты чудовище, – прошептал я. – Как ты могла? У тебя внутри каменное сердце. Это не у статуи в груди камень. Камень находиться внутри тебя!
– Что поделать… Я просто тебя не люблю…
– Да, будь тогда ты проклята, каменная блудница! – закричал я.
И после этих слов случилось страшное. Сильный ветер вместе с громом ворвался в открытое окно. Сверкнула молния. И вдруг я увидел, что нежное тело Лучианы стало белеть от пальцев ног. Послышался странный треск. Так трещит камень под резцом. Тело Лучианы стало превращаться в мрамор. Оно стало каменеть. Она жалобно вскрикнула, и этот её крик был последним. После него окаменели её губы, щеки лоб… Окаменели даже шелковые локоны. Предо мною лежала на кровати моя мраморная статуя. Или её точная копия. Я плохо соображал. Как только Лучиана окаменела, ветер сразу же стих. И сквозь ночные облака выглянула луна. Белый свет Селены делал каменную Лучиану поистине прекрасной. Но она была уже неживая. А я, Марио, в этот миг потерял сознание.
Когда я очнулся под утро, Лучианы рядом не было. Я отправился в свою комнату, где у меня хранилось моё рукотворное чудо, но на месте статуи остался лишь пустой постамент. Слуги мои ничего не слышали в ту ночь. А тот слуга, что охранял ее, божился на кресте, что в комнату никто не входил.
От потрясения я слёг. И проболел три месяца. Долги мои росли. Работать я не мог. А нервы и рассудок были в таком печальном состоянии, что мне всюду мерещились видения и призраки. Почти всех слуг я рассчитал. И остался в доме один.