Страница 41 из 110
– После всех этих даров она стала твоей любовницей?
– Нет же. Я даже не помышлял о подобной дерзости. Она для меня, словно ангел неземной.
– И чем она вознаградила тебя за все эти подарки?
– Она позировала мне ровно час.
– Ах, какое самопожертвование! – от негодования Марио нервно заходил по террасе.
– Ну, что поделаешь. Этому ребенку скучно сидеть возле меня. Она слишком живая. Ей хочется бегать, петь и танцевать. Кстати, она прекрасно поет и танцует.
– И как же ты будешь теперь работать?
– Я, право, не знаю, – отвечал в смущении мастер.
Они выпили вина. А потом погрустневший Марио произнес:
– Джулиано, дорогой, а я ведь пришел с тобою попрощаться.
– Как так, Марио? Ты покидаешь меня?
– Да, я уезжаю завтра в Рим.
– Вот как?
– Меня там ждет большой заказ. Я буду писать полотно для церкви Санта-Мария- Маджоре. Мне обещали за работу хорошие деньги. Сейчас все съезжаются в Рим. Говорят, что там работают лучшие художники со всей Италии.
– И долго ты там пробудешь?
– Я пока не знаю. Возможно, что полгода или чуть больше.
– Ты расстроил меня. Я буду скучать по нашим долгим беседам.
– Ах, Джулиано, я полагаю, что именно сейчас ты не будешь по мне скучать. Я думаю, что тебе будет вовсе не до меня.
* * *
– Давай и мы с тобой выпьем вина, – Лучиана протянула Владимиру бокал с ароматным темно бордовым напитком. – Ты не устал?
– Нет… – медленно отвечал Владимир, глядя в синие глаза своей спутницы.
– Что ты на меня так смотришь? – игриво спросила она.
– Я удивляюсь тебе, прекрасная флорентийка…
– Чему именно?
– Судя по рассказу Джулиано, ты вовсе не была кроткой скромницей. Разделась донага и убежала в сад. Ночью?
– Об этом после. Именно тогда я впервые попала на вакханалию.
– Вот как? А как же ваши церковные законы?
– В каждом итальянце течет кровь его предков, живших до времен Христа. И дух свободы иногда сильнее, чем все нормы морали. Посмотрим, что было дальше?
– Пожалуй. Слушай, мне становится по-настоящему жаль твоего славного мастера. Что с ним станет?
– Ты всё увидишь сам, – она отставила бокал в сторону.
Взгляд синих глаз вновь сделался грустным и немного сосредоточенным.
– Закрой глаза, ибо сейчас ты увидишь чуть иные декорации и краски.
* * *
Прошло полтора года.
Яркая солнечная терраса богатой виллы скульптора Джулиано Конте теперь смотрелась иначе. На дворе стояла глубокая осень. Повяли розы, ирисы, георгины и все прочие цветы в роскошном саду. Зелень с деревьев давно облетела. Ветер гонял сухие пожелтевшие листья по широким дорожкам старого сада. Бугенвиллия уже давно отцвела. Поредели и ее зеленые ползущие заросли. Теперь они выглядели, словно рваная рогожа, покрывающая каменную кладку старого особняка. Лишь только свечки высоких кипарисов оставались такими же зелеными, как и летом.
Чернильные тучи висели так низко, что казалось, будто самая высокая башенка вот-вот провеет своим шпилем их пухлые бока, и на землю прольется печальный и холодный дождь. А впрочем, дождь уже и так начинал накрапывать.
Терраса выглядела особенно тоскливо. На каменном мозаичном полу проступили серые горошины дождевых капель, и число их стремительно росло. Порыв ветра подхватил старую пыль, сухие листья и обрывки желтой бумаги.
Исчезли вазоны с цветами. Был убран обеденный стол и прочая мебель. В углу, возле арки, осталось лишь несколько каменных бюстов и пустой белый постамент. Огромный кусок мрамора куда-то исчез.
Прислонившись спиной к стене, на широкой деревянной скамье, сидел какой-то одинокий человек в поношенной одежде. Большая шляпа с жидким пером была надвинута на самые глаза. Казалось, что человек спит.
Когда он немного пошевелился и поднял голову к небу, Владимир ахнул. Перед ним сидел хозяин этой виллы – скульптор Джулиано Конте. Только теперь он был почти неузнаваем. Он сильно похудел и осунулся. Черные кудри торчали из-под шляпы неопрятными прядями. Теперь они выглядели так, будто их обильно посыпали серым пеплом. Махнев понял, что мастер просто поседел. Он был небрит. Впалые щеки покрывала сизая щетина. Взор серых глаз уже не горел, как прежде. На террасе сидел совсем другой Конте…
«Как же он изменился за это короткое время», – подумал Владимир.
Мастер посмотрел на хмурое небо, покрепче запахнул ставший свободным, выцветший дублет
[12]
[Дублет – мужская верхняя одежда, распространённая в Западной Европе в период с 1330-х по 1660—1670-е годы.]
, опустил шляпу и, казалось, снова задремал. Разбудили его шаги. Джулино вздрогнул и открыл глаза. По низким каменным ступеням на террасу поднимался его сосед Марио Бруно. Марио был одет в сшитый по моде, добротный камзол с золотистым шнуром, позументом и кружевными манжетами. Круглую голову художника покрывала теплая треуголка на меху. Из-под шляпы виднелся шикарный каурый парик.
Джулиано попытался улыбнуться другу, но его улыбка получилась жалкой.
– Сразу видно, что ты только что из Рима… Одёт по последней моде. Как давно я тебя не видел, друг мой Марио!
– Джулиано, ты ли это? – участливо спросил потрясенный Марио. – Что с тобою стало?
– Это я…
Голос Джулиано сделался негромким. Он будто утратил свою прежнюю силу, красоту и мужественность. Казалось, что мастеру с трудом даются слова.
Он посмотрел на соседа и попытался встать. Но тут же его дыхание перехватила неведомая судорога, и Джулиано зашелся в хриплом кашле.
– Прости, я немного захворал. Промок в дороге и подхватил лихорадку.
– Да, ты ужасно бледен. У тебя, верно, жар.
– Нет, сейчас горячки нет. Она отступила. Сейчас уже лучше.
– Давай, я принесу тебе козьего молока.
– Благодарю тебя, мой друг. Не хлопочи. Всё после. Я безумно рад тебя видеть. Садись.
Он подвинулся и освободил место возле себя.
– Как давно мы не виделись… Как твоя поездка в Рим?
– О, я не жалею об этой поездке. Я очень удачно съездил. Нас было там несколько художников. Мы трудились над огромным триптихом. А потом мне подвернулся еще один заказ. Я писал фрески. Познакомился с несколькими удивительными живописцами.
– Ты видел картины Караваджо? – с интересом перебил его Конте.
– Да, видел. Ты был прав, Джулиано, в том, что времена меняются. Не все пишут Христовы страсти.
– Вот как. А что же они тогда пишут?