Страница 61 из 63
Слева мелькнула звериная тень. Он покосился на пояс и пожалел, что не спросил про оружие. Побоялся разгневать мавок и Стража. А зря. Что, если нападет волк? Птица-то улетит в сад, а он попытается отбиться хоть веткой, лишь бы доказать себе: не трус, не мальчишка-зайчишка, что дрожит перед порождениями леса.
Тень меж тем выпрыгнула из кустов и встала на тропе. Инавко побледнел: он узнал ее и сразу понял, что не сможет убить. Да и как – железом мглу не перерубишь.
— Ч-чего тебе? – Он сглотнул ком в горле и сжал руки, призывая на помощь все силы. Лишь бы не выказывать страха, не дрожать, оставаться спокойным. Это ведь тень, его собственная. Она не может причинить вреда. Никак не может.
— Жуть! – ахнула чар-птица и прильнула к спине. – Что это?
Тень глухо зарычала и скакнула вперед. Пересилив себя, Инавко оттолкнул птицу и раскинул руки. Он знал: это лишь лоскуток. Стоит коснуться – и..
«Сшивать больно и тяжело. У меня выступает пот от такого долгого дела, царевич. – Чей-то голос пронзил голову. – Впрочем, тебе покажется, что прошел всего лишь миг. Пусть так. Но не заставляй меня больше подправлять твою душу, а то ведь придется, – цокнули языком, – отправить к тебе сестру с серпом в руках».
Звериный рык и человеческий крик сплелись в одно целое. Неведомая сила обвилась вокруг сердца и сделала его цельным. Как странно, он ведь почти позабыл! Резал с ослепляющей болью, отлеживался долго, а потом перестал замечать, что чего-то не хватает.
А она вот, родимая, выслеживала, тянулась, хотела вернуться, потому что тени без души, без человеческого тела – ну никак.
Когда боль схлынула, Инавко открыл глаза и понял, что лежит на земле. Рядом стояла испуганная чар-птица и переводила взгляд с его лица на.. волка? Нет-нет, то был не зверь, а тень, только теперь, пришитая заново, она не выглядела человечьей – припадала на четыре лапы, скалилась и смотрела будто бы с любопытством.
— Вот почему ты прошел в Иномирье, – охнула чар-птица. – Эх, царевич, стоило ли оно того?
— Сама позвала, – буркнул он. – Могла бы и так пропустить.
— Не могла, – она тяжело вздохнула и коснулась крылом кудрей Инавка, словно утешая. – С человечьей грязью в наши земли не ступают. Это не мой наказ. И не моих сестер.
— Ведунья сказала, что ты ее боишься. – Он провел рукой по крылу и улыбнулся. Ну точно как цветочное покрывало! Хорошо хоть без загубленных душ.
— Земли боятся. – Чар-птица сложила крылья и отвернулась. – Ты можешь идти дальше?
Расспрашивать о большем Инавко не стал – не время и не место. Если они доберутся до терема, то смогут и отдохнуть, и наговориться вдоволь. Конечно, были в его душе сомнения, что царь накажет посадить птицу в клетку или кинет самого Инавка в поруб за то, что попытался прыгнуть выше братьев. Ну да ничего, как-нибудь переживет.
Темнело в чаще быстро – и лучины не прошло, как Хорс закатился за деревья и спрятался у земного края, едва-едва рассыпая по небу алые всполохи. Инавко с удивлением заметил, что трава не стала чернее, деревья – тоже, а из-за кустов виднелись очи чащобной нечисти.
— Ночью лес остается лесом, – промолвила чар-птица. – Теперь, царевич, ты это видишь?
— Откуда ты знаешь? – удивился он.
— Твои очи тоже пылают.
Что ж, недолго ему оставаться в тереме. Лучше убираться сразу, как только покажется отцу. Нерадивого сына царь мог бы еще стерпеть, но чудище в людском обличье – вряд ли.
IV
Так и вышло. Отец, кусая губы, смотрел на Инавка со злостью и удивлением, а мать и вовсе опустила взгляд. Бояре и купцы любовались чар-птицей, что прыгала с ветки на ветку.
— Как, говоришь, ты раздобыл ее? – перепросил царь.
— Не добывал я ее, – мотнул головой Инавко. – Она сама попросила проводить в сад, а я согласился.
— Без силков, без ловушек? – удивился царский ловчий. – А вдруг улетит?
«Ну и пусть», – подумал царевич. Вслух говорить не стал, иначе испугаются, что пропадет эдакое чудо, и захотят пленить.
— Она согласилась пожить в саду, – пришлось приврать. – Любит яблони.
Царь долго разглядывал Инавка, проходился глазами с головы до пят, надеясь поймать того на лжи, трусости, душегубстве – да хоть чем-то, лишь бы сказать самому себе, что сын-таки негодный.
Наконец он наказал накрывать стол. Бояре и богатые купцы облегченно вздохнули и обрадовались – раз пиру быть, то царь не прогневался и признал сына. Инавко, низко поклонившись, пошел вслед за остальными.
На лестнице, ведущей в пиршественную, его поймал старший боярин – с темной бородой, густыми бровями и недобрым прищуром – и шепнул на ухо:
— Тебе этого не простят, щенок. Даже тебе надо понимать, что не стоит прыгать выше головы.
И, улыбнувшись, скрылся за поворотом. Инавко лишь вздохнул. Придется сделать над собой усилие и не касаться еды – разве что той, что стоит подальше.
Он не ошибся, даром что посадили рядом с царем, а не подальше от чужих глаз. Наливали и совали под руки столько снеди! Аж живот выкручивало. Но нет, не на того напали – Инавко, хоть и блаженный, а вырос в тереме. Оттого он начал повторять вслед за боярами. Те тоже далеко не глупцы: кто понуждал служек пробовать похлебку, кто выхватывал миски у проверенных людей, кто тянулся к яйцам и придирчиво всматривался в каждый кусок.
Царь с царицей жевали медленно. Впрочем, им всегда подавали опробованное. Инавко отломал куриное крыло и откусил. Да уж, сюда точно ничего не подмешали – курицу и поставили подальше, и съедали быстро.
— Надо клетку выковать, – решительно произнес отец. – А то улетит – и ищи опять по свету. Так ведь? – и стрельнул взглядом в Инавка.
— Так, – подтвердил он, а сам принялся жевать быстрее, чтобы пораньше встать из-за стола и отправиться в сад.
— Не бойтесь, – насмешливо хмыкнул старший боярин. – Если улетит, то Инавко нам ее снова добудет. Ну али пригласит, только уже в клетку.
— И будет выносить в сад раз в седмицу, – подхватил другой.
Волна хохота прокатилась вдоль стен. Инавко даже бровью не повел – пусть думают, что ему нет дела до чар-птицы. Только сердце стучало беспокойно, а мысли вихрями уносились к пахучим яблоням.
* * *
Поздняя ночь убаюкала всех, кроме стражников. Те стояли с мечами наперевес за двором. Чарующая песня давно уже стихла, а сама птица сидела на подоконнике и слушала сбивчивую речь Инавка.
— Улетать тебе отсюда надо, понимаешь? – шептал он. – Люди тут злые, жадные до чудес, да и тех хватают, рвут руками, лишь бы присвоить и не делиться.