Страница 62 из 63
— Я видела их. – В ее голосе зазвенела грусть. – Эти люди несчастны и больны. Мои песни могли бы помочь, но они не хотят впускать их в сердце. Как будто для глухих щебечешь.
— Улетай, – отрезал Инавко. – Может, за морем отыщутся другие люди.
Чар-птица отвернулась. Он протянул руку, чтобы дотронуться до хвоста, такого дивного и сияющего, – и замер. Нет, вряд ли ей это понравится.
— Я видела твоего отца, – продолжила чар-птица. – Он убьет тебя, царевич.
Глупо вышло. Но лучше, чем доживать до старости, с каждой весной теряя остатки ума. Инавко лишь пожал плечами и сказал:
— Ничего страшного.
Бывает и хуже. Холопы и вовсе относят полоумных в перелесок и оставляют там, надеясь умаслить Лешего. Родись Инавко не в царской семье – бегал бы лешачонком или летал бесплотным духом.
А так – славная жизнь, даром что короткая.
— Нет, царевич, не бывать тому, – сказала чар-птица и взлетела, раскинув крылья. – Дождись меня, я скоро!
Инавко проводит ее с замирающим сердцем. Дивная все-таки! Он понимал бояр, не желающих отпускать такую красу, но ведь то не каменья, не ткани, а живая птица из плоти и крови. И с собственной волей.
Пусть летит и не возвращается. Нечего ей тут делать. За себя Инавко не боялся, не привыкать. Да и складно вышло – братья не отпустили бы чар-птицу, сразу связанной привезли или вовсе израненной.
«И я бы смог ее освободить», – подумал он и горько усмехнулся. Еще освободил бы! Потому что глупец.
* * *
— Как это – нет? – Отец нахмурился и смерил Инавка злобным взглядом. – Ежели исчезла – раздобудь. Седлай коня и поезжай, как в тот раз.
— Нет, – Он поднял голову и посмотрел в ответ. – Пусть летает по свету.
— Дитя неразумное! – ахнула мать. – Эх, что с тебя взять? Отправляйся-ка ты к себе..
— Нет уж! – перебил ее царь. – Наш сын думает, что он умнее, не так ли! Что он смеет перечить царю!
Сзади лязгнули стальные цепи. Инавко не стал отвечать – все равно не поймут, потому развернулся к витязям и позволил себя заковать. Железо клацнуло клыками и сомкнулось вокруг запястий.
Нянюшки заохали и начали креститься, бояре глядели кто с интересом, кто – с радостью, купцы со своими дочками затаились по углам. Инавко спокойно прошел мимо. Цепи гремели, путались, лоб чесался, а руки не поднимались. Ну да ничего, придется потерпеть.
К счастью, его бросили в отдельный поруб, высокий да широкий. Видать, расстарались. Отец и тот не стал размышлять, что к чему. Да ведь он, как и бояре, ждал случая, верил, что Бог пошлет Инавке череду испытаний, а тот не сдюжит. Интересно, как давно? Неужто с тех пор, как он не смог заскочить на коня?
«Ничего, успеешь перебрать все воспоминания, – он хмыкнул про себя. – Только это нам и остается».
Где-то вдалеке летел Хорс, пряча червонный плащ, а следом за ним – Ярило, разбрызгивая свет по снежным цветам. И пахло там хмельной весной, а не отсыревшими бревнами.
* * *
— Ай-лю-ли, ай-лю-ли, просыпайся и лети. – Звонкий голос врезался в голову.
Инавко аж подскочил от удивления. Неужто не сон? Может, он сошел с ума? Да нет – напевает вверху, и еще как! Надо же – и впрямь вернулась. Но зачем? Его спасти? Ай, сколько мыслей – аж боль в висках вспыхнула!
А чар-птица продолжала щебетать, заклиная стражников. Те, шатаясь, достали его из поруба, высвободили из оков и повалились на землю. Инавко схватился за руки, потер онемевшие запястья.
— Скорее, – выдохнула чар-птица и разжала лапы. В руки ему свалилось золотистое яблоко, наливное, спелое. – Ешь. Времени у нас не так много.
И запела снова, выплетая любовный щебет. Инавке привиделось сердце яблоневого сада – цветочный ковер, где сидели витязь и молодица, едва касаясь друг друга. Им было дико, славно и тревожно одновременно.
— Ешь! – повторила птица, прервав трель. – Не заслушивайся, не для тебя пою.
Он надкусил. По языку разлилось медовое варево с травами, хмельное, теплое. Теперь Инавко видел не весну, а лето, зеленое, клейкое, жаркое, с речными волнами и венками, со спелой вишней и земляникой и девками, пляшущими у костра. Ах, как хотелось уловить его и прожить еще раз!
Он жадно вгрызся в мякоть, по рукам потек липкий сок. Пусть! Никогда еще Инавко не чувствовал подобного. Будто он лихо кружил с мавками, что казались краше купеческих дочек и царевен, а вокруг разливался хмель вместе с песнями. И боги, снизошедшие на землю, требовали: «Прижмись поближе! Пляши! Оставь тяжелые думы!»
Когда от яблока остались одни косточки, Инавко пришел в себя. Терем, детинец, посад и ворота с заборолом – все осталось позади. Волчьи лапы несли его вслед за чар-птицей – та летела впереди и направляла щебетом.
«Что со мной?!» – Он остановился, покружился. Да, и впрямь лапы, а сзади – хвост. И мир будто бы вырос, а запахов в нем появилось столько, что не счесть! Он принюхался – и чихнул. Ох, до чего же остро! И с каких пор воздух стал таким колючим и полным шепотков, фырканья и тихих смешков?
— Ты дал мне волю, – объяснила чар-птица, – а я поделилась ею с тобой.
«Очень смешно», – мрачно подумал Инавко. Краем глаза он глянул на собственную тень. Стало еще любопытнее: она вилась, раскинув человечьи руки. И точно такая же, разве что девичья, была у чар-птицы.
Странные дела! Жуткие, неясные – но завораживающие. Прямо как птичий щебет.
Эпилог
У них было много волшебных ночей и переплетенных по-змеиному дорог, которые вели через море, горные ручьи и степи, где прятались кочевники с топорами и луками. Но им ли бояться людей?
Неизменным оставалось одно – по весне, сразу после Лельника, который праздновали в деревнях, несмотря ни на что, они возвращались в яблоневый сад под звездным покровом. Луна с любопытством наблюдала, как чар-птица перекидывается девицей, а волк – молодцем. А дальше шепотки, похожие на трели, объятия – и тишина.
Чар-птица засыпала, а Инавко заходил к матери обходными путями, о которых узнал от Домового. О, как она радовалась, обнимая его! И каждый раз уговаривала вернуться, повторяя, что отец готов простить и помиловать, и можно даже не искать эту чар-птицу..
Она молчала о том, что царь после пропажи сына лишь облегченно вздохнул, но когда обнаружилось, что старшие отыскали свою погибель.. Он отправил на поиски лучших ищеек и ловчих! Неразумный наследник лучше пустого места!
Не говорила она и о том, что царь вечно изводил ее, требуя нового сына, да только что взять с постаревшей жены? У нее не осталось сил рожать, как ни старались ведуньи, опаивая царицу травами и читая над ней всевозможные заговоры.