Страница 60 из 63
Он обернулся. Сзади сидела чар-птица. Точнее, неведомый дух: за птичьим телом тянулась девичья тень.
— Ты.. – Инавко замер, так и не подобрав слов. Сколько раз продумывал встречу, представлял, чувствовал касание перьев – и вот, не находил, что сказать. – Кто ты? И.. ты звала меня?
Чар-птица засмеялась. Переливчато, весело, совсем не злобно. Тень заплясала и протянула руки к Инавке, словно желая спасения.
— Звала, – признала она. – Я знала, что ты придешь, что откликнешься и сможешь, – чар-птица запнулась и поджала крылья. – Отведи меня в свой сад, царевич. Только тебе это по силам.
III
— Золотые яблоки манят многих, как и наши песни, – чар-птица опустила голову. – Они приходят – и лес забирает их, прячет в землю и выпивает кровь. А потом на месте погибели вырастает новая яблоня.
— Сад на костях, – ахнул Инавко. – Но зачем?
— Мы не можем не петь, – грустно отозвалась она. – Это как дышать или пить. Но, царевич, – сверкнули очи, и совсем не золотом – слезами, – я устала. Ты единственный, кто сюда добрался.
Интересно, удалось ли братьям провести обряд и увидеть тропку? Если нет, то повезло! Чем больше Инавко узнавал, тем мрачнее становилось на душе, будто сизые тучи сходились и ждали, пока полыхнет злая молния.
— Яблоки вырастают – мы едим их, – продолжала чар-птица. – И все идет по кругу. Я не только о себе, царевич. – Она глянула на мавок. – Но ты человек, который прошел испытание. Ты можешь меня вывести.
Инавко сидел и смотрел то на птицу, то на землю. Цветочное покрывало начало отдавать гнилью и пеплом. Казалось, под ним копошились человеческие остовы, желая выбраться и расправиться со всеми, кто хоть раз ступил на эти земли и выжил.
А больше всего – с ним, человеком из плоти и крови. Потому что дошел, справился, переплыл змеиное море, хотя не должен был. Он не витязь, не герой, не первый сын, царев наследник, а так, мальчишка.
Те же, приходящие в сад, были сильнее, с мечами-тулами наперевес, с острыми стрелами, отважные и жаждущие покорить неведомый край. Это они должны были находиться на месте Инавка, это им должна петь чар-птица, открывая не только путь, но и собственное сердце.
— Ты звала не только меня. – Он прикрыл ладонями глаза, словно пытаясь спрятаться от чудес Иномирья. – Возможно, ты ошиблась, и нам стоит подождать, пока..
— Нет, царевич, – мотнула головой чар-птица. – Я не хочу ждать других. Даже если они смогут пройти.
Мавки принесли ему одежду – прежнюю, да не совсем: на потускневшей рубахе выткались яблоки, окруженные перьями. Нити переливались, точно живые. Уж не достали ли их из чужих душ или из рук самой Мокоши?
— А говорили – не по нраву, – буркнул Инавко и принялся одеваться.
— Раньше нельзя было, – объяснила чар-птица. – Теперь уже можно. Ты свой.
Он призадумался. Возможно, над ним провели сложный обряд, пусть так. Но что, если Инавко перестал быть человеком? Вдруг мавки обескровили его и влили в тело водицу?
От этой мысли его передернуло. Узнать бы – да как? Меч остался далеко. Попросить перо? Да разве им надрежешь кожу? Ох, сколько мыслей! И мавки еще ухмылялись, выставляя клыки. Вот ведь девки – врагу не пожелаешь!
— Так что, – Инавко расправил рубаху, – тебе надобно в человечий сад?
— Все так, – кивнула чар-птица. – Веди меня за собой, да только оборачиваться не вздумай.
— Это еще почему? – удивился он. Странное все же это Иномирье. Туда не ступай, того не делай..
— Разум по дороге потеряешь.
Спорить с чар-птицей Инавко не стал. Ему же проще: и поможет, и царский наказ выполнит. Одно огорчало – не обрадуется отец, что справился младший. Ждет ведь старшего или среднего на худой конец, но никак не его, немощного да глупого.
«Было б что терять», – усмехнулся Инавко.
Из хорошего в нем – разве что любопытство, хотя оно порой губительнее меча. И удача, иначе бы не добрался живым. И обряд не пережил бы. Дело осталось за малым – вернуться в терем, выдержать укоризненный взгляд царя и испуганный – матери, а после снова зажить по-старому.
Интересно, как он батюшке-то святому объяснит, где бывал и что видел? А ведь будет выпытывать, впиваться глазами-шипами в «юродивого». Как бы не надумал в поруб бросить или вовсе нашептать отцу, чтобы избавился от сына, тихо, незаметно или с шумом-скрипом. В соседних-то царствах-государствах и за меньшее сжигали заживо.
Инавко тяжело вздохнул и поднялся. В саду ему оставаться не хотелось. Да и шутка ли – бежать от судьбы, прятаться, надеясь, что обойдет стороной. Нет уж – лучше принять, а то собственные мысли расцарапают душу и заставят закопаться под цветочный покров. Прямиком к умершим.
* * *
За пределами сада вечерело. Мгла клубилась в кронах и скалилась, готовясь напасть. Чар-птица испуганно охала, но продолжала лететь вслед за ним. Порой она цеплялась когтями за кафтан, и Инавко слышал, как стучало ее сердце.
— Не передумала? – он изо всех сил пытался не оборачиваться.
— Нет, – отзывалась птица. В чаще ее голос казался чуть глухим, хрипловатым, а может, она слишком перепугалась.
Инавко чувствовал себя странно. Внутри смешивались тоска, любопытство и разочарование. Он надеялся увидеть если не древнего полубога, то хотя бы его помощницу, великое и мудрое создание, которое и рядом не стояло с церковниками. А получил испуганную птичку, что перебирала крыльями сзади и боялась свернуть с тропы.
А сад? Яблоневый, точно из рассказов святого батюшки, оказался Иномирьем, чья сила держалась на крови и костях. И попал туда не герой-воин, не премудрый старец, а он, полоумный Инавко, который не должен был заходить за околицу. Не его это место, ох, не его. И путь – тоже.
Инавко никогда не стремился проявить себя, показать «силушку» или удивить царских гостей разумом да шутками-прибаутками. Зачем? Ему хватало летописей, берестяных грамот и рассказов. Да и в слухах он находил любопытные задумы, из которых можно было выплести дивную историю. Надуманную, да, но забавную.
А тут – целое дело, которое удалось. Прошел обряд, чащу, мглистое море, чар-птица сама далась в руки, даже убеждать не пришлось. И что же он теперь – великий витязь? Человек, о котором сложат песнь? Достойный сын? Э, не-ет, все тот же Инавко. Поглядят, почешут бороды и скажут, мол, раздобыл то ли благодаря удаче, то ли обманом.