Страница 58 из 63
Сомнения роились в голове, догадки были одна другой страшнее: и что ведунья решила заманить его, а после принести в жертву навям, и что лес звал, желая завлечь поглубже и загрызть. Не зря в народе ходили слухи, будто кровь царевичей слаще меда, а сил в ней столько, что можно и целое войско из могилы поднять, и мавку в девку живую обратить.
— Послушай, – он достал нож, повертел в руках, снова взглянул на лезвие, – нельзя ли без этого обойтись?
Старуха посмотрела на него одним глазом. Тот зло полыхнул смарагдом.
— Все бы вам, царевичам, – заскрипела она, – чудо доставать, а самим из светлицы не выглядывать и кровушки не лить. Нет уж! – сказала как отрезала. – Без жертвы не выйдет, никак не выйдет, будь ты хоть сто раз царевичем.
Пригорюнился Инавко, да делать нечего – выдохнул, расплатился с хозяйкой и остался в избе переночевать. Уже и Хорс клонился к земле-матушке, тряся багровым плащом. Скоро закатится – лучина догореть не успеет.
Алели верхушки деревьев – и зеленые ели, и мглистые березы с кленами. Даже дубы – и те наливались кровью, позволяя весенним лучам согревать кроны. Чудилось Инавке, что среди них порхает золотистая птица, едва слышно щелкая клювом. Точно пытается ухватиться за лучик, потянуться за нитку света, чтобы согреться или поймать дух Лели-весны.
— На-ко вот. – Старуха достала из печи остывшую похлебку. – Ешь да набирайся сил.
Инавко тихо поблагодарил ее и, с неохотой оторвавшись от окна, принялся есть. Силы и впрямь понадобятся. Шутка ли – куска души лишиться. Да на такое не всякий здоровый человек пойдет!
Он усмехнулся: да уж, здоровый. Ему и чаро-птица не приснится, и в лес не понесет. А с Инавка что взять? Изведет ведь, не даст покоя.
* * *
Ведунья растолкала его до третьих кочетов, сунула в руки пылающий огарок и отправила за тын к перекрестку. Там уж все было готово – белели резы, по одному с каждой стороны. Над головой вилось серебро угасающей луны.
Что говорить – Инавко не знал, зато чувствовал: его слушают, принюхиваются, смотрят чуть ли не в очи. Сбоку мелькнул пламенный росчерк, точно птица хвостом провела. Ничего-ничего, тут немного обождать осталось.
Он поставил огарок на землю, вынул из-за пазухи ножик, глянул на тень. Та замерла в ногах, словно ожидая удара. Ай, ну и пусть забирают! Чем больше тянешь, тем тяжелее становится. Инавко провел лезвием по ногам. Боль взвилась вихрем и впилась в душу, раздирая ее на куски.
Там был и ужас, и страх, и.. О боги, за что?! Он закричал, протяжно, нечеловечьим голосом, до хрипа. Горло тоже раздирало, но сдерживаться Инавко не мог. Лоскуток души повис на нитях, не желая отрываться окончательно, и это было еще хуже. Будто живое сердце, кровоточащее, бьющееся, выдирали из реберной клетки острыми когтями.
За первой волной шла вторая. Она накрывала мглистыми иглами и пронзала каждую часть – и то, что лежало на поверхности, и то, что пыталось спрятаться в глубинах.
Больно. Жутко. Дико.
— Ина-авко! – отрезанная тень поднялась над ним, полыхнула алыми очами, качнула укоризненно головой, едва коснулась смоляными кудрями Инавка – и обернулась волком, припав на четыре лапы. – Что же ты наделал, глупый царевич? Себя самого в ларь не спрячешь!
Тень издала звериный рык и понеслась в сторону чащи. На душе разлилась тоска – лютая, иначе не скажешь. Будто и впрямь сердце вырезали, а в ребра впихнули глыбу, холодную и тяжелую.
Очнулся Инавко уже в избе. Горло болело, во рту было горько, будто влили полынный отвар.
— Вернулся, – всплеснула руками ведунья. – Я уж думала – все, хоронить тебя, горемычного доведется, ан-нет.
Он повел рукой. Та вконец ослабела – едва послушалась, поднялась с трудом. Пальцы казались Инавке деревянными – с таким скрипом сжимались и разжимались! Эх, да ему теперь и меча не поднять! И ради чего только?..
— Не боись, оправишься, – успокоила его старуха. – Дело ты уже сделал. И надо же – получилось! Ишь, какой славный ты теперь! Све-етлый. Такого всякая птица примет.
«Издевается», – мрачно подумал Инавко. В самом деле – к ведунье мало кто заглядывает, а тут такая потеха – целый царевич, теперь еще и не совсем живой.
С большим трудом он поднялся на ноги, кое-как добрел до лохани, что стояла у печи. Старуха хотела было помочь, но Инавко отмахнулся – сам, мол, справлюсь. И посмотрел в воду, сквозь плавающие в ней ягоды остролиста.
Сердце замерло. Боясь поверить, он коснулся лохани, затем – собственных прядей, таких же пшеничных, провел по лицу. Все еще Инавко. Вот только по всей коже бежали золотистые прожилки, а в глазах плескалось пламя – не колдовское, не лихое, а теплое, такое, какое бывает в печи зимой. Согревающее.
Глянешь раз – точно сам Ярила в гости зашел, глянешь два – нет, человек, глянешь три – да ведь он же!
Умывшись, Инавко поплелся к постели и рухнул. Казалось, тело позабыло, как двигаться, а пытаться заново не было сил. На лбу проступила испарина. Грудь сдавило.
— Ничего, – донесся до него скрипучий голос ведуньи. – Отлежишься, отогреешься – и будешь завтра целехонький!
Как заново родился. Хотя почему «как»? Душа вон чуть не отошла к чурам, точнее – он сам отодрал кусок и отправил его туда. Пусть теперь скачет зверем на далеких полях, забавляет Велеса.
..Хорошо хоть крестик додумался снять. Иначе бы духи его убили. Уж чего-чего, а иноверцев они жаловали еще меньше. Другое дело – свой, хоть и ни то ни се.
II
Долго ли, коротко ли он шагал по тропе. А та, словно насмехаясь, вилась тонкой ниткой мимо шиповников и крапивы. Иной раз и вовсе заворачивала и терялась меж деревьев, а после появлялась с другого края. Жаль, коня пришлось оставить – хотел проехать верхом или взять под уздцы, да лес не пускал: дорога терялась, поднимался ветер, кружа голову.
Ведунья лишь усмехнулась, когда Инавко вернулся и попросил приглядеть за скакуном, а сам пошел пешком. Тогда деревья расступились. Да только много ли пройдешь на своих двоих?
Ярилины лучи согревали кроны, на ветках зеленели листочки, совсем еще молодые, липкие, словно мед. Воздух полнился запахом трав, первых цветов и прелых листьев, что остались после долгой осени. Сбоку постукивал дятел, да ловко так: «Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!» Инавко поневоле залюбовался, но в тот же миг одернул себя: на что смотришь, а, царевич? Так ведь и голову потерять можно! Отвлечешься от тропки – и все, уведет чаща не к чар-птице, а в топи.