Страница 57 из 63
Диана Чайковская Золото, сплетенное во мгле
По мотивам сказки «Иван Царевич и Серый Волк»
Пролог
Дивный запах яблонь манил все глубже в сад. Инавко бежал, цепляясь за ветки, по которым вились белоснежные цветы. Остановиться бы, замереть, полюбоваться – но нельзя. Иначе не успеет – стихнет медовая песнь, что разливалась за деревьями.
Ну точно – сглазил! Стоило об этом подумать, как птица умолкла. А через миг вспорхнула. Инавко успел лишь разглядеть переливающийся золотом хвост.
Не успел. Снова.
Ярилины лучи багровыми всполохами стелились по светлице. Он открыл глаза и с досады стукнул кулаком по постели. В который раз? Один и тот же сон. Яблоневый сад и чаро-птица, что звала к себе, но в последний миг срывалась и улетала прочь, оставляя в душе тоску и скорбь.
Инавко тяжело вздохнул и потянулся, готовясь встречать очередной весенний день. Солнце ласкало цветущие яблони, по двору бегали сенные девки вместе со служками. Чумазые дети помогали матерям. Жизнь текла бурной рекой. Жаль, мимо него.
Царь не жаловал младшего сына – еще с тех пор, как он мальчишкой свалился с коня и не смог поднять меч. Его братья с детства состязались меж собой, вынуждали тетиву стонать – а Инавко закапывался в берестяные грамоты и запоминал все, что писали и говорили.
— Не от мира ты сего, – охала нянюшка, всеми правдами и неправдами пытаясь затащить его в церковь на заутреню.
Инавко мрачно глядел на нее из-под отросших прядей, а после уходил к себе. Что с него взять, глупца?
Оттого он почти не показывался, прячась по углам, полным кривых, еле выцарапанных на бересте букв, разных резов, что переплетались и становились настоящей ворожбой. Той, что раньше кипела на капищах.
Иногда сердце охватывала черная тоска. Весной-то в тереме не усидишь – всякому хотелось пробежаться по зеленой траве, по следам Лели, наплести венков из дивных первоцветов и затаиться в глубине яблоневого сада, что раскинулся за царским теремом и манил всех, от чернющего мальчонки до бояр.
«То ли кровь на снегу, – Инавко поневоле залюбовался россыпью отблесков, – то ли поцелуй Ярилы и Лели».
Свет лизнул щеку и ослепил, заставив на миг прикрыть глаза. Он тут же протер их, бросил взгляд в окно – и ахнул от удивления: на верхушке яблони сияло перо чаро-птицы.
Сердце застучало быстрее. Первая мысль: «Как?!» Неужели она явилась в их сад? Неужели ему удастся увидеть, коснуться..
От волнения Инавко чуть не сорвался вниз. К счастью, обошлось – вовремя схватился за узорчатые ставни. Сенные девки ничего не заметили, да и не до того им было – царь-батюшка вот-вот проснется, а значит, нужно наготовить еды и натопить так, чтобы доставало аж до светлиц и смотрилен.
Сияние померкло. Перо задрожало, взвилось и смольным дымом потянулось в обиталище Перуна, оставив Инавко наедине с досадой, что стала больше и сильнее.
И не только его, как оказалось позже.
I
Было у царя три сына, и все услышали ее зов. Инавка отпустили легко, что с него взять-то? Посмеялись только, мол, куда ты, глупец, лезешь – не усидишь, небось, на коне и дня. Старших нянюшки слезами-мольбами уговаривали остаться, да те не послушались – отправились сперва к столичному ведуну, чтобы путь подсказал, а после – дальше.
Инавко даже не стал заглядывать в его горницу – знал, что тот за монету скажет что угодно и еще приврет. Не-ет уж, спасибо на добром слове. Сам он сунулся в самое сердце ворожбы – дальний лес, обрамлявший деревни. Древние дубы высились скалой над людскими жилищами и со злорадной усмешкой смотрели, как всякий человек пытался пройти через них с крестом и свят-водой. Иные же оставляли дары, низко кланялись, а потом углядывали среди колючих кустов змеящуюся тропку – и бежали куда надо.
Инавко не торопился – он заехал в деревню у перелеска и спешился у крайней избушки. Знамо кто живет на отшибе и вешает на тыны засушенные травы вместо перекрещенных палок!
Ему думалось: если чаро-птицу никто не видел – стало быть, жила она в месте, куда не ступала нога человека. Много ль было таких мест по всему царству? Лес, болота да мир навьих – вот и все.
На пороге показалась сгорбленная старуха в рубахе с обережным шитьем. Знаком она подозвала Инавка к себе и велела ступать следом.
— Не добрый, не злой, а странный, – шептала ведунья. – Ищешь неведомо чего, оттого и найти не можешь. Хотя близко, бли-изко подобрался! – Она усмехнулась.
В горнице пахло медом и полынью. На печи теснились охапки трав и чесночные плетенки, у окошка лежали воробьиные перья и огарок свечи. Инавко присел на лавку и хотел было заговорить, но ведунья тут же прервала его:
— Знаю, знаю, зачем пожаловал, – вкрадчиво заговорила она. – Ее, золотку, ищешь, а золотки-то нигде и нет! Далече сидит, далече глядит. Знаешь, чего надобно, чтобы отыскать?
— Чего? – завороженно спросил Инавко. Ведунья казалась ему полубезумной старухой, но в ее словах улавливалась нить, что могла привести к чаро-птице.
— Теню свою отсечь! – ведунья мрачно хихикнула. – Пуга-ает, пугает золотку все темное, что в человеке сидит, а как вырежешь, – облизнула она сухие губы, – найдешь! И тропка покажется, и сам терем, который в чаще стоит, да только никто о нем не ведает.
Ну, придумала! Тень отрезать! Это ведь не ткань. Инавко хотел было возмутиться, но бросил взгляд на еловые лапы, что мельком заглядывали в горницу, и передумал.
— И как же я тебе ее отрежу? – с недоверием хмыкнул он.
— А вона как! – Ведунья выудила из стоящей у лавки скрыни ножик, кривой, тупой. – Берешь – и режешь. Ровнее только, а то не сладится.
Казалось, старуха упивалась его беспомощностью – уж до чего злорадствующий взгляд! Инавко взял нож, повертел в руке, посмотрел на лезвие – черное, с золотыми резами – и спрятал за пояс.
— А дальше чего? – поинтересовался он у ведуньи.
— Явится тропка, – пожала плечами та. – Она выведет, не боись. Да и бояться тебе после такого будет нечего.
Инавко глянул в окно – за тыном кончалась околица и начинался перелесок, с березами, кленами да орешником. Кое-где белели одинокие вишни. Дальше темнели дубы и сосны, сливаясь в непроходимую чащу. Неужели он не ошибся – понял с первого же раза, где искать?
Не верилось Инавке в подобное чудо, хотя – почему нет. Вдруг он, сам того не зная, пошел на зов? Отчего же братьев тогда не видно? Видели сон все – а приметил, что птица улетала в сторону леса, только он? А что, если братьям показалась не чаща, а горы? Или вовсе – море, шипящее, холодное и соленое.