Страница 37 из 63
Надя Сова Косточки-колючки
По мотивам сказки «Крошечка-Хаврошечка»
Пламя было повсюду. Охватило барную стойку, облизало кофемашину. Время стремительно утекало и тратилось на бесполезную панику. Не получалось вернуться обратно в подсобку, чтобы забрать документы. Как это вообще случилось? Почему огонь распространился так быстро?
Мила была на перерыве в подсобке, когда услышала крики в зале. Выбежала на шум и в ужасе застыла. Кажется, гореть начало этажом выше. Пламя охватило сначала потолок, потом по стенам перешло на декоративные полки. Как его не заметили? Огонь ревел, заглушал все мысли, отключал мозги. Что делают в таких случаях? Бегут? Спасаются? Помогают другим?
— Аглая! – голос сорвался.
Где-то в зале была старшая смены, подруга, опора и поддержка. Мила пыталась рассмотреть ее сквозь дым. Закашлялась, поняла, что еще немного, и искать нужно будет уже ее саму. На улице столпились люди, орали сиренами машины пожарной бригады и скорой помощи. Только сейчас Мила оценила масштаб трагедии – огонь охватил все здание. Где подруга? Где Аглая?
Словно в ответ на этот вопрос из густого дыма показалось несколько человек, они несли носилки. Мила узнала лежащую на них старшую смены. Лицо девушки обгорело, рабочий фартук был похож на обугленное решето. Скорая взвизгнула сигналкой и увезла Аглаю так быстро, что Мила не успела даже подойти к подруге. Но того, что она увидела, уже хватило, чтобы начать переживать за нее. Аглая очень заботилась о своей внешности, мечтала работать моделью. И были все данные, были договоренности, даже первые проекты, которые удавалось совмещать с учебой и работой в кофейне. Теперь вместе с лицом сгорели мечты Аглаи о карьере модели – такой вывод сделала для себя Мила.
В том пожаре сгорели не только мечты подруги, но и все документы Милы. Она хранила их в шкафчике для персонала, который так удобно запирался на ключ и выглядел надежнее расшатанных тумбочек в общаге. Только теперь все надежно спрятанные документы превратились в пепел. От такого жара все шкафчики покорежило, не спасли ни металлические стенки, казавшиеся такими прочными, ни замок.
Все крепче становилось ощущение, что сгорела вся жизнь. Ничего не осталось.
— Вот бы стать коровушкой, – прошептала себе под нос Мила.
Эта фраза появилась еще в детстве. Однажды она вернулась домой после школы в слезах – мальчик, который очень нравился, высмеял ее, выставил полной дурой перед всем классом. Мать не поддержала, сказала, что Мила сама виновата, надо было постоять за себя. Было стыдно, очень стыдно за то, что она такая слабая и никчемная. В тот день, а затем и в другие подобные моменты Мила бежала в яблоневый сад за домом, садилась на старенькую лавочку среди деревьев и просто смотрела, как летают вокруг яблонь пчелы. Там же стояла старая ржавая труба, оставшаяся от какого-то забора. На ту трубу кто-то насадил старый коровий череп. Местные дети очень боялись его, поэтому не подходили к лавочке, а Мила любила этот уголок спокойствия. Коровий череп висел рядом, не пугал, лишь слушал причитания девочки, как несправедлива к ней жизнь.
— Вот бы стать коровушкой, – сказала однажды Мила и ярко представила себя той самой коровой на лугу.
Вот она пасется среди Альпийских гор, жует траву, фермеры заботятся о коровке. А из молока делают вкусную шоколадку, прямо как в рекламе. И никаких забот, никаких тревог, никаких одноклассников, которые портят жизнь. Лишь горы, зеленая трава и полная свобода.
Мила сидела среди яблонь и рассказывала это все коровьему черепу.
— Хочешь, я сделаю тебя коровушкой?
Девочка тогда чуть не упала со скамейки от неожиданности.
— Кто это сказал? – Она заозиралась, ожидая увидеть кого-нибудь из своей школы, гадкого шутника, который пришел портить ей жизнь даже тут, в место полного покоя, или его дружков, что попугаями повторяют каждую шутку, а потом резко превращаются в гиен.
— Это всего лишь я, – голос шел со стороны коровьего черепа. – Хочешь, я сделаю тебя коровушкой? Будешь ходить, траву щипать, и будут вокруг тебя фермеры ворковать, заботиться. А я вместо тебя пойду в школу, буду терпеть нападки твоих друзей.
— У меня нет друзей, – насупилась Мила.
Предложение черепа звучало очень заманчиво. Стоило согласиться, но что-то останавливало девочку. Будто надо еще немного подумать, прежде чем становиться коровушкой.
— Ты подумай, Милочка, – прошептал череп. – Жизнь коровушки спокойна и беззаботна, а у тебя еще уроки не сделаны.
— Я подумаю, – пообещала Мила. – Обязательно!
Эта мысль не отпускала долго. Коровушке не надо сдавать экзамены и поступать в институт. Коровушке мать не будет рассказывать, как важно устроиться на хорошую работу и помогать семье. И нет никаких проблем у коровушки. Может, стоит согласиться?
* * *
— Помогите, бабушка, нет мочи так жить. А руки на себя наложить боязно. Только вы мне помочь можете.
Старые руки мягко коснулись рукава, притянули к себе, усадили на лавку. Молодая женщина пришла не от хорошей жизни, никто просто так сюда не приходит.
— Давно носишь? – шепотом спросила бабка.
— Скоро рожать, – голос женщины дрожал. – Мне страшно, бабушка, двое мертвыми родились. Помоги сохранить дочку.
Бабка медленно кивнула, прошамкала беззубым ртом что-то себе под нос, медленно отошла за печку, вернулась. В руках она держала кусочек черствого хлеба и горшок с молоком.
— Уговор такой. – Бабка говорила шепотом, женщине приходилось сильно напрягать слух, чтобы ее услышать. – Девочка родится здоровой, будет хорошо расти. Но когда ей исполнится семь лет, я приду за твоей душой. Такова будет плата за жизнь ребенка.
— Я согласна, – в слезах воскликнула женщина, даже не думая. – На все согласна, лишь бы жила моя крошка.
— Закрепи свое слово на крови. – Бабка протянула нож и горшок. – Хлеб в молоке с кровью размочи, протри им пороги, чтобы душа ребенка смогла прийти. А остатки вылей на холм возле дома. Там будет место, где я возьму с тебя плату.
Женщина дрожала, нож в руке ходил ходуном, ей не хватало смелости, чтобы порезать ладонь и отдать немного своей крови молоку. Бабка покачала головой, крепко схватила молодую руку и резко полоснула лезвием. Кровь хлынула в горшок, окрасив молоко в грязно-коричневый. Женщина прижимала к груди окровавленную руку, другой гладила круглый живот. Бабка-шептуха обещала исполнить уговор. Семь лет – долгий срок. Лишь бы с дочкой все было хорошо. А там жизнь покажет, может, и не надо будет никакой долг отдавать.
* * *