Страница 33 из 63
А ей самой может стоить жизни. Пусть Ратко говорит, что остальные ворчат на старый обряд, на жреца, на необходимость снова урезать пайки – они все равно в него верят. Верят в то, что однажды случится чудо: злой бог станет добрым, придет Весна-Красна, согреет своим дыханием – и обнажатся опушки, и зацветут цветы, и навсегда отступит убийственный мороз.
От такой надежды не отказываются.
— Если и нарушить, то тайно. Я не призываю тебя отнимать у сестры корзину с пайками. Но почему бы не проследить, где она их оставит, и не вернуть тайком на склад?
— И избу согреть, и дрова не потратить?
Ратко кивнул, и Маришка горько усмехнулась, отчетливо ощущая, как изнутри превращается в чистый лед. Лучше бы он и впрямь что-то дурное задумал. Ведь он трусил, просто трусил, как и другие рабочие, о которых он с таким пренебрежением говорил! Ее руками захотел льда наколоть.
Разочарование убило все чувства быстрее, чем мороз – хрупкие саженцы.
Маришка с трудом улыбнулась.
— Рискованная идея, но заманчивая, весьма заманчивая.
Ратко просиял.
— Тогда тебе лучше поспешить, пока следы еще можно различить. Не волнуйся, жрец не узнает, что ты ушла, – я поговорю с остальными, мы тебя прикроем.
Он даже не сомневался, что она согласится. И даже не предложил пойти вместе.
И это ранило сильнее всего.
Маришка кивнула и, больше не взглянув на Ратко, вышла.
Кисель она так и не допила.
* * *
За частоколом начинался другой мир – опасный и запретный. Маришке и прежде случалось выходить в ледяной лес, но никогда еще ей не было так страшно. Словно она пересекла незримую черту, навсегда лишившись права вернуться. Словно шагнула из понятного и обыденного мира живых – в бескрайнюю бесприютную Навь.
Солнце еще не взошло, и горизонт едва окрасился серым. Маришка прищурилась, всматриваясь в сумрачную дымку – днем неминуемо налетит вьюга. Стоит поспешить – иначе вьюга закружит, оглушит и ослепит, и останешься в лесу еще одной снежной кочкой среди деревьев.
У ворот снег был исчерчен следами людей и глубокими колеями колес. Но дальше, к северу, где чернели мертвые деревья, только одна цепочка следов разрывала гладь белизны. Пусть днем метель и заметет все начисто, а все же Маришка старалась след в след шагать. И идти так легче – да и не так страшно.
Маришка выдохнула облачко пара, и оно густым инеем осело на воротнике. Если даже ей здесь не по себе, то каково было Настеньке?
Слева серела стена – высокая и длинная, насколько хватает глаз. Никто не знал, что за ней – она прорезала лес насквозь, и даже самые смелые юнцы старались не подходить к ней. Говорят, стена заканчивается огромными вратами, которые никогда не открываются. Говорят, за вратами живет бог мороза, и стена сдерживает его убийственное дыхание. Говорят, только наследники жреца могут пройти через эти врата – но они, конечно, никому об этом не рассказывают.
Одно Маришка знала точно – близко к стене опасно подходить по весьма прозаичной причине: вдоль нее тянется глубокий овраг, засыпанный снегом и колотым льдом, таким острым, что может насквозь пробить человека. Именно так и погиб ее отец – полез за одним из сорванцов, вытащил того, да сорвался сам. До сих пор, если закрыть глаза, можно увидеть, как дымится на морозе кровь, ослепительно алая на безупречной белизне.
Следы становились все глубже и длиннее, быстро превратившись в неровную борозду – видать, Настенька выбилась из сил и едва переставляла ноги. Под березой, аркой изогнувшейся под тяжестью слежавшихся снежных шапок, она остановилась и долго сидела. Отдыхала, может быть. Или плакала – теряя силы и обжигая щеки быстро замерзающими слезами.
Маришка и раньше думала, что посылать в лес ребенка – жестоко до скрежета зубовного, но только сейчас она осознала, насколько же это действительно.. бесчеловечно.
Через несколько часов налетел ветер, швырнул в лицо поземку – первую предвестницу вьюги. Разом и куртка показалась слишком тонкой, и сапоги слишком легкими. Маришка обхватила себя руками, попыталась капюшон поглубже натянуть, да шквалистый ветер раз за разом его срывал. Еще немного – и заметет след Настеньки, и вовсе его не найти будет. Только один ориентир и останется – стена, что так и возвышается над головой, над лесом, а может – и над облаками.
Завыло за деревьями, загрохотало. То ли ветер старые, обледеневшие до корней деревья валит, то ли волчий пастырь снежных волков вывел, по кронам шагает, жертву им подыскивает. Увидит в лесу Маришку, махнет рукой – и налетит вьюжная стая, загонит, клыками в руки-ноги вопьется, по кусочкам растащит, а как пройдет полнолуние, и сама Маришка вьюжной тварью обернется и под частокол выть явится. А ведь в лесу заметить ее просто, темное пятно среди бескрайней белизны, ни за кустом, ни за деревом не спрятаться..
Маришка выдохнула резко, от нового удара ветра руками закрылась. О чем она только думает? Никогда же в эти побасенки не верила и над другими посмеивалась! А вот гляди ж ты, осталась одна в лесу, со стихией наедине, и все самые страшные сказки в голову полезли, только успевай отмахиваться!
Лучше о другом бы подумала: что делать будет, когда метель разыграется и все белым заволочет? Ведь не только след сестры, даже стену разглядеть не получится! Надо сейчас поспешить, сил не жалея, чтоб потом не блуждать в снежной круговерти, все дальше и дальше уходя от любых ориентиров. Ведь должна же она вскоре нагнать Настеньку? Много ли пройдет маленькая девочка, да еще и с тяжелой корзиной? Не может же быть такого, чтобы она, Маришка, шла гораздо медленнее сестры?
Конечно, нагнать Настеньку она не успела. Серая мгла заволокла небо, и утро, едва успевшее светом лизнуть снег меж деревьями, тут же сменилось глухими сумерками. Ветер выл все громче и громче, швырнул в лицо первый ком крупного колючего снега, второй, а потом он повалил без просвета. Снежинки больно жалили лицо, налипали на ресницы, и все труднее давалось глаза разлепить. Словно и лес, и весь мир ополчились против Маришки: ты чужая здесь, ты без разрешения сюда пришла, так умри же, усни под снегом, чтобы никогда больше не проснуться!
Она еще пыталась идти, пока след перед ней окончательно не пропал. Тогда Маришка вцепилась в ближайшее дерево, чтоб ветер не сшиб ее с ног, стиснула зубы. Насколько глупа надежда переждать вьюгу? Насколько ей хватит сил, пока она не начнет замерзать, погружаясь в последнюю дрему?