Страница 32 из 63
Дробный стук по верстаку вывел ее из задумчивости. Маришка вздрогнула, выпрямилась пристыженно – нашла, на что время тратить, на уныние! – и обернулась. За спиной стоял Ратко, в руках его исходила паром большая кружка. Маришка не обольщалась – в ней, скорее всего, простая вода. Или кисель из переработанного мха – если Ратко решил пожертвовать частью своего пайка даже после того, как в начале смены она на него вызверилась.
— Я тебя не узнаю. – Он поставил кружку на верстак и прислонился к нему боком, скрестив на груди руки. – Ты сегодня сама не своя. Обычно от тебя генераторы можно запитывать, а сейчас.. – Он покачал головой, подбирая верное слово. – Ты будто перегорела.
Маришка усмехнулась. Перегорела. Это слово прекрасно описывало ее состояние. Словно до вчерашнего вечера у нее еще была надежда, была вера в то, что удастся придумать, как одолеть голод и холод, а после спора с отчимом – все, ничего не осталось.
— Вчера, – медленно произнесла она, не глядя на Ратко, – отчим отправил Настеньку ритуал этот проводить. Я не смогла его переспорить.
— И не позволил тебе сохранить пайки? – с невеселой усмешкой уточнил он. – Ну не могу сказать, что ожидал иного.
Он коснулся ее запястья, делясь теплом, и подвинул ей чашку.
— Лучше выпей, пока не остыл.
Маришка обхватила чашку двумя руками, грея пальцы, вдохнула едва уловимый горьковатый запах мхового киселя.
— Ох, Ратко.. лучше бы матери оставил.
Он нахмурился и отвел взгляд.
— Я и так многое ей отдаю. Это – самое малое, что я могу сделать для тебя.
Маришка благодарно коснулась его ладони, переплела с ним пальцы. С Ратко было спокойно и надежно, он понимал ее с полуслова, всегда чувствовал ее настроение и – самое главное – с ним она могла быть откровенной, не опасаясь, что он не поймет или осудит. Он разделял ее тихо тлеющее негодование к отчиму, к порядкам, которые он установил, к проповедям о послушании и смирении, которые он читал. Пожалуй, именно Ратко когда-то и заронил в ее мысли семя сомнений, а затем вдумчивыми речами и едкими суждениями вскормил и взрастил его. Иногда ей казалось, что Ратко ненавидит ее отчима, что ненависть эта застарелая, глубокая, как не до конца зажившая рана. Иногда – что он просто уверен, что справился бы с управлением деревней лучше.
Ратко был другом и союзником, которого Маришке так не хватало в семье.
Два года они считались женихом и невестой, вот только долго ли им еще так ходить – не знали.
В последние десятилетия система распределения пайков была до жестокости эффективной: кто не работает, тот не ест. И все чаще и чаще выходило, что у семьи оставался всего один кормилец, а остальные – старики и дети – могли рассчитывать только на его милость.
Когда матушка сошлась со жрецом – с десяток лет назад – Маришка радовалась: голодать не придется! Вдовцы часто сходились, чтоб проще выживать было. Будущее казалось простым и понятным: вот вырастет она сама, вот подрастет сводная сестренка – и заживут они дружно и сыто!
Даже кошмары о смерти отца сниться перестали.
Наивные детские мечты.
Вскоре родилась Аленка, долгожданная, выстраданная, насквозь больная. А следом болезнь подточила здоровье матери – теперь она только и могла, что по дому шуршать, а полноценные рабочие смены сделались ей не по силам. И остались в семье они с отчимом кормильцами. Еды им хватало, конечно – семья жреца жила получше прочих в деревне. Вот только у Маришки появился новый кошмар – что отчим мать и сестру выгонит, если она замуж выйдет. Зачем ему две нахлебницы?
Кошмар не на пустом месте возник – уже видела Маришка, как мучительно погибают от голода те, о ком некому позаботиться. Как уходят за частокол, в царство морозного бога, отдаются на его милость, чтобы хотя бы в последнем сне забыть о голоде.
В глубине души Маришка опасалась, что со временем Ратко найдет себе другую невесту, свадьбы с которой не придется ждать, как от солнца тепла, а о ней забудет. Но время шло, а он по-прежнему оставался рядом, даже в самые темные и холодные минуты даря свет и тепло.
Как сегодня.
Хмурясь, Маришка мелкими глотками прихлебывала кисель, стараясь растянуть его на подольше. Мысли снова вернулись к жрецу, к спору с ним, к пайкам.. и времени, которое они могли дать деревне. Подарили бы они шанс отыскать решение всех проблем или только продлили бы агонию?
Маришка запрещала себе даже думать о втором варианте.
Ратко коснулся ее плеча.
— Ты снова как в пурге блуждаешь.
— В мастерских меня ценят за способность полностью сосредотачиваться на цели. – Маришка криво усмехнулась. – Увы, у этого есть и обратная сторона – быстро забыть свою цель я не могу.
Ратко побарабанил пальцами по верстаку, сощурился на мигающую лампочку – скоро перегорит и где брать замену? Предложил, подбирая слова так медленно и осторожно, словно собирал пирамидку из камней и боялся, что она вот-вот развалится:
— Честно признаться, мало кто верит в этот ритуал. Я обсуждал это и с техниками, и с интендантами – никто не решился пойти против жреца. Так они говорят – на деле, думаю, просто струсили. Побоялись что-то менять – а ведь могли бы, если бы выступили все вместе. Но когда все плохо – людям очень страшно, что станет еще хуже.
Маришка отставила чашку в сторону, закашлялась судорожно: кисель разом показался прогорклым и встал в горле комом.
— К чему ты клонишь? – с трудом хрипло выдавила она.
Ратко спокойно встретил ее взгляд, и ей не по себе стало от странной жесткой решимости, горящей в его глазах. Внутри разом все похолодело, словно ледышку проглотила, и теперь тысячи острых осколков расползаются по всему телу.
— Мы оба знаем: все равно станет хуже. Гораздо хуже. Может, уже на нашем веку. Так почему бы не рискнуть?
Он на мгновение отвел глаза.
— Ты – единственная, кто осмеливается хотя бы спорить со жрецом. Единственная, кто может решиться на.. большее.
Большее? Язык онемел, словно она льдинку лизнула. Слишком не по себе Маришке было от этого разговора, от этого взгляда Ратко. Даже мысль предательская закралась – а действительно ли она знала своего жениха?
Может, она просто не понимает его? Может, сама себе глупости надумала? И потому спросила самое безобидное, что в голову пришло:
— Предлагаешь нарушить ритуал? – Маришка обхватила себя руками, словно пытаясь укрыться от пробирающего до костей сквозняка. – Еще хватает тех, кто в него верит, и если Настенька вернется в слезах, меня обвиняя, то многих это приведет в ужас.