Страница 31 из 63
Дверь сеней хлопнула, и Настенька, с трудом переваливаясь с боку на бок в тяжелой шубе, выбралась наружу. Да еще и корзина неподъемная ее к земле клонила. Заметив Маришку, Настенька сжалась пугливо, только глаза из-под платка сверкнули.
— Не бойся, мелкая, – криво усмехнулась Маришка, – не буду я у тебя пайки из рук вырывать.
— Чего ж тогда с батюшкой всю седмицу ругалась?
Маришка скривилась, словно зуб мудрости всю челюсть болью прострелил. Не признаваться же младшей, что страшно было, потому и ругалась?
— У нас с ним надежды разные, – выкрутилась она, – вот и мерились, кто больше прав на свою надежду имеет.
Хмыкнула Настенька, словно ни на секунду не поверив, а потом выпалила:
— Не надо меня сказками потчевать, может, я и младшая, но не глупая! А то я не слышала, как ночью батюшка с мачехой шептался, что лето который год уж не наступает, что зима вокруг постоянная! Словно мы в Навь все провалились! Словно.. словно вообще нет никакой надежды..
Настенька всхлипнула, в глазах блеснули слезы, и она попыталась их варежкой вытереть.
— А говоришь, не надо сказками потчевать, – вздохнула Маришка и краем шарфа сестре лицо утерла. – Не плачь на морозе, и мысли глупые про Навь выкинь. Кто тебе этой дряни наговорил?
Настенька отвела глаза, шмыгнула носом пару раз, но вроде успокоилась.
— А надеяться надо всегда, – твердо добавила Маришка. – Иначе сразу можно ложиться и от голода помирать.
Вот только грызло ее, что права мелкая сестра, что сколько ни бултыхайся, что ни делай – а конец один. Легко наставительно пересказывать друг другу притчу о двух лягушках, что барахтались в кувшине с молоком, да только в их кувшине только снег один. Растает, не растает – всё едино, не выбраться. А даже если и выберешься из кувшина – так снаружи все тот же снег, и ничего кроме него.
Несколько минут они шли в молчании, только слежавшийся снег под валенками похрустывал. За спиной медленно отгорал поздний летний закат – нездоровый, багряный, как воспаленная рана. Впереди, на востоке уже царствовала ночь – вернейшая союзница мороза. Только бы вьюга не разыгралась!
Настенька удобнее корзину перехватила и оглянулась с тоской.
— И чего меня на ночь глядя послали?
У отца спросить она побоялась, рядом с ним она только слушать да кивать могла, а вот со сводной сестрой уже не робела.
— Разве отец не рассказывал тебе? Тоже часть ритуала – мол, должен добрый молодец в лесу ночь провести, тогда откроется ему путь к обители злого зимнего бога и удастся его подношением умилостивить. – Маришка говорила, не скрывая сарказма.
Сама она в бога зимы не верила. Да и казалось ей, что давно уже никто не верил. Ну право слово, столько раз уже отправлялись в его обитель молодцы, и отец жреца, и дед его, и прадед, и сам жрец лет десять назад ходил – да что-то не сделался бог милосерднее, мороз с каждым годом всё сильнее лютует!
— Если должны добрые молодцы ходить, – снова заворчала Настенька, – то чего меня-то из дома выставили?
Все ближе и ближе темнел частокол и провал ворот в нем, и все тягостнее и мрачнее на душе у сестры становилось.
Маришка притормозила, обняла ее за плечи.
— Что поделать, не родились у твоего отца сыновья. Ему ты наследовать будешь, потому тебе это испытание и проходить. Поверь, если бы было можно, жрец с радостью отправил бы кого-нибудь другого. Но всегда этот долг лежал на его роде.
— Угу, тебя, например, – через силу улыбнулась Настенька. – Ты бы тогда пайки припрятала и обратно на склад утащила.
— Нет, – в тон ей ответила Маришка, – я бы вообще не пошла. Лучше бы потратила время на разбор старых машин – вдруг что-то полезное наковырять удастся?
Настенька хихикнула и повеселела чуток, у самых ворот спросила, хитро прищурившись:
— Что, точно пайки просить не будешь?
— Ты же все равно не отдашь, они тебе для ритуала нужны, – криво усмехнулась Маришка, хоть и хотелось, до жгучего жара в животе, выхватить корзину и броситься прочь, к складам. – Да лучше сама по дороге съешь их, хоть не впустую пропадут.
Сестра вздрогнула, снова сжалась, в темноту за воротами глядя. Спросила голосом дрожащим, совсем детским:
— Я же вернусь, правда? Если я все сделаю правильно, я вернусь?
Маришка прижала к себе Настеньку, поразившись вдруг, какая же она маленькая и хрупкая для своих тринадцати лет. Что за глупость, что за жестокая глупость такого маленького ребенка отправлять в лес?!
— Конечно вернешься. Все возвращались.
— Не все! – Настенькин голос надломился, снова сорвался на всхлип. – Мне.. мне рассказывали, что раньше были те, кто не возвращался!
— Что? Опять дед Терентий языком попусту мелет? – Маришка выругалась со злостью. – Слушай его больше, еще и не то порасскажет! Дай догадаюсь, и про Навь тоже он тебе сказок нарассказывал? Вот уж на кого мы еду зазря переводим!
Маришка гневно выдохнула, и пар заклубился у ее лица. Добавила уже мягче:
— Не бойся ничего. Делай, как отец велел, и скоро уже вернешься.
Помедлив, Настенька кивнула. Прошла сквозь распахнутые ворота и уже за ними обернулась, прощаясь. Меж ними теперь словно незримая черта пролегла, и ни одна из сестер не смела ее пересечь.
— Будь осторожна, – едва слышно шепнула Маришка, глядя, как исчезает во тьме силуэт Настеньки, как растворяется в ней, словно снаружи, за воротами, – голодная, ненасытная пустота, уже проглотившая сестру и готовая поглотить и весь остальной мир.
* * *
Маришка запаяла корпус блока питания и попыталась подключить к нему инфракрасные лампы в оранжерее. Пару секунд ничего не происходило, а потом провод заискрил и выпустил струйку вонючего черного дыма. Маришка выругалась и устало присела на край верстака, свесив руки между колен.
День выдался на редкость поганым. Все из рук валилось, чужие советы раздражали, а мелкие неудачи повергали в ярость напополам с отчаянием. Даже на Ратко сорвалась – хотя, видит небо, он этого меньше всего заслуживал!
Маришка выдохнула и снова взялась за паяльник, хотя давно уже следовало признать, что спасти эту оранжерею невозможно – разве только разобрать на запчасти систему освещения и обогрева двух других. Или откопать те, что десять лет назад завалило, вдруг там хоть что-то еще не сгнило.
Маришка беззвучно застонала и уронила голову на руки. Идея разбирать старые механизмы изначально была обречена на провал. Путеводные огоньки гасли один за другим, оставляя ее в удушающей темноте.