Страница 30 из 63
Джезебел Морган Тепло ли тебе, девица
По мотивам сказки «Морозко»
Когда Маришка вернулась с обхода теплиц и оранжерей, Настасью уже собрали в путь. Закутанная в теплую шубу и множество платков, она пока жалась у стола и нервно кивала, в который раз выслушивая наставления отца, а рядом с ней стояла корзина, доверху заполненная грибами и овощами. Пайков десять, не меньше, наметанным взглядом определила Маришка.
— Так.
В избе резко похолодало, словно трескучий мороз, царствовавший снаружи, нашел десятки брешей в стенах. Настенька еще сильнее голову в плечи втянула, раскраснелась вся – то ли от смущения, то ли от жара под шубой и платками.
— Душенька, не надо, – тихо взмолилась мать, а отчим – жрец – нахмурился устало.
— Мариша, мы же много раз обсуждали..
— И ты все сделал по-своему!
Не разуваясь, она размашисто прошла к столу, толкнула к жрецу корзину.
— Сколько здесь еды? Скольких людей ты решил обречь на голодную смерть? – голос дрожал и срывался от гнева, и большого труда Маришке стоило сдержаться и не перейти на крик. – Следующий урожай только через полтора цикла, склады и так опустели, пайки урезаны, каждая порция бесценна, а ты все-таки решил часть просто выкинуть?
— Мариша, ты же..
— Что – Мариша?! Ты знаешь, сколько сил сейчас нужно, чтобы получить урожай? Знаешь, что теплицы выходят из строя одна за одной? Что нам уже не хватает энергии на обогрев всех оранжерей?
— Мариша..
Она уже не могла остановиться. Тягучий, безотчетный страх, рожденный близящимся, неотвратимым голодом, рожденный бессилием и отчаянием, наконец вырвался наружу, обернувшись безобразной яростью. И Маришка выплевывала слова, перейдя на свистящий, хриплый шепот, чтобы вульгарный крик не обесценил, не лишил их веса.
Щеки, горевшие от щипков мороза, теперь пылали от гнева, и лицо казалось чужим и раскаленным: тронешь – обожжешься. Но это лучше, чем каменеть от пронизывающего холода, когда каждый вдох вымораживает нутро, а пальцы не гнутся даже в толстых рукавицах.
— Что? Опять урежешь пайки? Или лишишь кого-то права получать их? Кого на это раз? Впрочем, к чему спрашивать – себя-то ты точно не обделишь!
— Мариша!
На резкий окрик жреца из малой комнаты выглянула Аленка, бледная, как лунная тень, закутанная в несколько одеял. Маришка судорожно перевела дыхание и сглотнула. Горло саднило – кажется, под конец она все же сбилась на крик, раз даже младшая сестра, обессиленная болезнью, с кровати встала посмотреть, что творится.
Нужно успокоиться. Успокоиться, выдохнуть, снова попытаться убедить отчима, что жертвовать пайками ради каких-то старых традиций – недальновидно и глупо. Смертельно глупо.
Настенька стояла уже красная, как бурак, по щекам катились слезы, словно Маришка ругалась на нее, а вовсе не на ее отца. Снова бросило в жар, теперь уже от стыда – вот уж кто точно ни в чем не был виноват, так это младшая сводная сестра.
Жрец, увидев, что Маришка наконец замолчала и не собирается снова кричать, устало опустился на лавку, сжал ладонь дочери в немом извинении.
— Послушай, – очень тихо заговорил он, не поднимая глаз, – я все это знаю не хуже тебя. Но есть установленный.. обряд. Ты предлагаешь нарушить его, потому что у нас.. тяжелые обстоятельства..
Маришка оскалилась от того, как осторожно он обходил острые углы и не называл вещи своими именами, словно если их не замечать – они исчезнут. Она набрала воздуха в грудь для новой тирады, но старик вскинул ладонь, останавливая ее, и поспешно договорил:
— Но, Мариша, даже если мы оставим эти пайки себе, лучше не станет. Не восстановится подача энергии, урожай не начнет вызревать быстрее. Нас спасет только чудо. И обряд дает нам надежду на это чудо. Весь только благодаря ему мы до сих пор живы.
— А если оставить пайки людям, то это даст время найти выход своими силами, – так же устало парировала Маришка.
— Если он есть – выход этот. Хватит, Мариша, нет смысла из пустого в порожнее переливать.
В одном он был прав – спорить уже бессмысленно. Да и если быть честной с собой, Маришка и не надеялась переубедить отчима: она и сама понимала, как он думает и что им движет – она просто хотела хоть на кого-то выплеснуть гнев.
Ну выплеснула, сестер перепугала. Лучше стало?
Матушка услужливо подхватила под локоть, заворковала:
— Душенька, ты так утомилась в оранжереях, давай помогу раздеться? У нас супчик готов, будешь супчик? На грибах, все как ты любишь..
При мысли о пресной жиже, в которой плавают разваренные в кашу куски грибных ножек и ошметки морковной кожуры, горло привычно перехватило. Маришка помнила, что в ее детстве, когда жив был родной отец, еще вызревали злаки, и по большим праздникам к пайкам добавляли ломти хлеба. Самым везучим – или тем, кто водил дружбу с работниками складов, – доставались горбушки.
Для нынешних детей хлеб стал не более чем сказкой, как и мясо. Настеньке вот попробовать его уже не довелось.
Под взглядом Маришки она снова сжалась и зажмурилась, спросила срывающимся голоском:
— Можно, я пойду уже? Жарко же стоять, сил нету!
И снова все внимание к ней обратилось. Матушка поправила платки и помогла поудобнее схватиться за объемную корзину, а жрец встал с трудом, обнял дочь коротко и, отстранившись, спросил тихо:
— Верные слова не забыла? Дорогу помнишь? Иди все время вдоль стены на север, не сворачивай. – Настенька смотрела на него огромными перепуганными глазами и кивала, как механическая игрушка. Жрец улыбнулся криво, снова прижал дочь к груди: – Возвращайся скорее, лапушка.
На Маришку уже никто внимания не обращал, и она буркнула едва слышно:
— Пойду до частокола провожу. – И вышла из избы, пока ее остановить не успели.
За те несколько минут, что она в избе провела, мороз снаружи только злее сделался. Низкое темное небо усеяли колючие звезды, воздух звенел от холода, а дыхание густым белым облаком оседало на воротнике. Маришка поправила шарф, подняла его повыше, закрывая рот и нос, устало привалилась к стене.
По правде говоря, не хотелось ей ни к какому частоколу идти. После рабочей смены гудели ноги, а в голове вместо мыслей так и стоял треск ламп в оранжереях. Но и отпустить Настеньку, не попрощавшись с ней по-человечески, она не могла. Вдруг все же сгинет в лесу, а последнее, что о ней, о Маришке, запомнит, – только гневные крики?
Маришка содрогнулась, сотворила защитный жест, дурные силы отгоняя. Пусть и не случалось давно такого, чтоб кто-то в лесу замерзал насмерть, а все равно темно на сердце, ведь морозы в последние годы куда суровее сделались.