Страница 25 из 63
Два года царевна жила у Ивана, и лишь на третий тот решился вывезти ее из терема – в туеске. И даже когда с туеска снимали крышку, за лягушкой следили так зорко, что та и не думала выскочить вон.
Марью в стан не взяли. Вместо нее к царевне приставили другую служанку, хмурую женщину с загорелым морщинистым лицом, – ее царевна, как ни старалась, не смогла разговорить. Когда царевна превращалась в отведенном ей шатре, служанка помогала умываться и одеваться, приносила еду – но ни слова не сказала ни о себе, ни о том, в какой же поход собрался Иван и зачем ему здесь колдунья.
Вот и сейчас служанка закончила хлопотать и ушла. Иван не появлялся все предыдущие дни, и царевна понадеялась, что обойдется и сегодня. Она сидела, от скуки то поигрывая дареными колечками, то разглядывая расшитую ткань полога, – и тогда услышала резкий голос Ивана. Он что-то говорил воинам, охранявшим шатер.
Иван не наведывался к царевне в спокойном расположении духа. Его всегда приводила к ней какая-то беда, и ему всегда было что-то нужно. Вот и сейчас он появился взъерошенный, перекошенный от гнева.
Власти царевны хватало лишь на то, чтобы охладить его пыл вежливо-ледяным приветствием:
— Здравствуй, Иван-царевич..
— Довольно, – проскрежетал он сквозь зубы. – Не до того.
Царевна пораженно приподняла брови.
Иван был одет по-походному, в кольчугу на темно-красном поддоспешнике.
— Времени только до рассвета, – отчеканил он. – Слушай сюда! Я хочу, чтобы ты нашла мне воина – такого, чтобы его ни сабля не взяла, ни меч, ни копье. Чтобы он оказался сильнее любого смертного. Чтобы наутро он бился за меня и одолел каждого, кого Василий только придумает поставить от своего имени.
Царевна удивилась еще больше.
— Василий? – переспросила она. – Твой брат? Ты на брата войной пошел?
Иван ходил в походы на враждебных ханов и непокорных князей, но чтобы на брата?.. Такого царевна еще не слышала. Знала: у царя, отца Ивана, было три сына и большое царство – даже больше того, заморского, где выросла она сама и где впервые встретилась Кошу Бессмертному.
Глаза Ивана полыхнули. Он грозно надвинулся на царевну и с медвежьей силой сжал ее локти. Рванул на себя, заставляя встать.
Та вскрикнула:
— Пусти!
— Не твое лягушачье дело, – процедил Иван зло, – на кого я пошел. Твоя задача – отыскать мне воина. Что хочешь делай – колдуй, проклинай, ворожи!.. До утра мне его хоть из-под земли достань.
— Отпусти меня! – Царевна вырывалась. Коса хлестнула ее по плечу, и наконец Иван расслабил руки.
Повисло молчание.
Долгое. Напряженное.
Царевна прочистила горло.
— Твое горе – совсем не горе. – Она тяжело дышала и прошипела через силу: – Не кручинься, Иван-царевич.
Утерла рукавом взмокший лоб.
— Я тебе помогу.
Иван тут же переменился.
— Извини, – сказал он и отступил на шаг. – Я не хотел тебя пугать. Спасибо за твою доброту.
Хотя прекрасно знал, что царевна помогала ему совсем не по доброте.
— Времени у тебя до рассвета, – напомнил он.
А что, если не управится?
Царевна закусила губу, и Иван словно прочитал ее мысли. На нарочито-кротком лице проскользнула тень угрозы – далекая, как обещание грозы в погожий день.
— Душа моя, – проговорил Иван вкрадчиво, – выбора-то у тебя нет. – Прищурился. – Ты обязана успеть. Если Василий сведет меня в могилу, в лучшем случае ты отправишься туда со мной. В худшем – перейдешь к другим, как военная добыча.
Царевна дернула подбородком.
— В человеческом теле и разум у меня человеческий, Иван-царевич.
— Вот и славно. – Он сверкнул белыми зубами. – Значит, наутро – чтобы был воин.
И вышел, взметнув пологом.
Царевна опустилась на походный сундук. С мгновение она сидела, не шевелясь, а потом принялась срывать с пальцев колечки. Схватила себя за шею, точно ее стали душить жемчужные бусы, подаренные лишь затем, чтобы в человеческом облике она представала перед Иваном чин по чину. Потянула нить, и та лопнула; жемчужины брызнули во все стороны, как слезы.
У них был уговор. Иван не должен ее трогать.
Если сегодня пересек одну грань, что ему стоит завтра пересечь другую?
Царевна сгорбилась, пусто уставилась на застеленный войлоком пол.
И вдруг – как легкий сквозняк – едва уловимый шорох. Царевна подняла глаза. Звук шел от лягушачьей шкурки, заботливо оставленной на другом сундуке. «Да ничего-то ты не сделаешь, – сказала себе царевна. – Ты слабая и пугливая – и даже сейчас понадеешься, что не случится беды страшнее, чем временное Иваново своеволие».
Царевна поднялась. Пальцы дрожали, когда она собирала рассыпанные жемчужины и кольца, – царевна разыскивала их в свете лучин и одновременно с этим удивлялась, сколько ссадин на ее руках оставила лягушачья шкурка за последние дни. Носить ее стало тяжелее, что ли? Ты могла бы поджечь шатер, заметил ядовитый внутренний голос. Могла бы попытаться воспользоваться суматохой и сбежать – но ты ведь слишком боязлива, правда? Ты предпочтешь остаться узницей Ивана, а не попробовать выжить в одиночку.
В ее разуме, как бусины, перекатывались «что, если». Что, если не ускользнет от стражников? Неспроста ведь свой хлеб едят. Убить не убьют – она слишком важна, – но помучают. А даже если ускользнет: что, если потом попадется кому-то свирепее Ивана? Что, если просто сгинет в ближайшую зиму? Что, если..
Жемчужины в ладони переливались молочным блеском. Царевна ссыпала их в рукав.
С другой стороны: ее ли забота, что Иван пошел на брата? Да, не такой жизни она себе хотела, но, может, ее дело мелкое..
Она сжала в пальцах лучину. На стене шатра проступила ее удлиненная черная тень.
— Ворону, – проговорила зычным шепотом, – над курганом твоим не летать. Земле – тело твое не засыпать.
Царевна махнула рукавом, и вместо жемчужин у ее ног упали перламутровые жабьи кости.
— Имя твое плакальщицам не оплакивать. – Она наклонилась и бережно собрала жабьи кости одной рукой: второй по-прежнему держала лучину. – И не называть его никому ни с любовью, ни с нежностью.
Когда царевна выпрямилась, тень на стене уже была другая: огромная, широкоплечая, с очертаниями куполообразного шлема-ерихонки.
— Не будет у тебя ни отца с матерью, – говорила царевна одними губами, – ни брата верного, ни подруги ласковой. Никого не будет, кроме господина да врагов его.