Страница 22 из 63
Яна Лехчина Полгоря
По мотивам сказки «Царевна-лягушка»
1
В очаге слабо попыхивал огонь. Царевна еще видела лягушачьими глазами, и языки пламени казались смазанными, красными с желтым отливом. Двигались они медленно: постреливали, оставляя после себя в воздухе поблескивающий алый след.
Шкурка на спине лопнула. Разошлась, точно платье по шву, поползла к плечам и бокам, обнажая белую кожу. Конечности удлинялись, мышцы наливались силой: человеческое тело раскрывалось из прорехи в шкурке, как пышный цветок – из тугого бутона.
Больно ли это? Пожалуй. Любое перерождение – это больно, даже если совершаешь его почти каждую ночь с тех пор, как заколдовали. Но как сказал он тогда, посмеиваясь в своем хрустальном чертоге? «Боль сопровождает человека с рождения. Природа так задумала, не я».
Не думай о нем, велела себе. Не думай, не думай. Лягушачья шкурка доползла до задней поверхности шеи. Ссохлась, выпуская из-под себя золотые косы.
«А уж тем более боль сопровождает женщину, – продолжал он в воспоминаниях язвительно и важно, словно учил ее, неразумную, тому, как устроен мир. – Твое тело еще не испытало всего, что может испытать тело женщины, но полагаю, в сравнении с этим и мой дар – не муки».
Замолчи, взмолилась про себя. Но тут же одна мысль догнала другую: как он смел издевательски называть свое проклятие даром? И ведь она не побоялась – спросила об этом.
А он засмеялся еще задорнее – хотя, очевидно, весело ему не было.
«Ты еще не знаешь, что такое проклятие». И с того дня над ней, как наточенный меч, висела угроза: все, что происходит с ней отныне, – не беда, а лишь полбеды. Может быть страшнее. Может быть хуже.
Из-под шкурки вынырнуло человеческое лицо, и царевна жадно вдохнула. Проморгалась. Мир вокруг стал четче, потерял лишнюю красноту и желтизну, но глаза наполнились слезами – не от горя, а лишь потому, что страшно пересохли. И в мутной пелене ей показалось, что на стене была не ее тень, а его – горбатая.
Царевна выпрямилась. Пытаясь отдышаться, глянула на свои руки и ступни – маленькие, девичьи. Как смогла, осмотрела свое обнаженное тело – по-прежнему невысокое и мягкое, выросшее в заботе, не знавшее ни голода, ни изнурительного труда. Правда, теперь кожа царевны была совсем не такой холеной, как раньше: за три года лягушачья шкурка обтесала ее, превратила в шершавую и грубую. Местами – на щеках и плечах, на боках и пальцах, на животе и под лопатками, – кожа и вовсе шелушилась и покрывалась мелкой красной сыпью.
Можно было всплакнуть о былой красоте, но кому она сейчас сдалась, ее красота? Впору радоваться, что хоть что-то осталось от нее прежней, – длинные пушистые волосы, округлые локти с ямочками и широкие бедра, которые, по словам теремных кумушек, некогда прочили царевне быть здоровой матерью крепких детей. О, как она сама тогда щебетала, как перешептывалась с подружками в царском саду.. Гадала, за кого же пойдет замуж, – а вот оно как вышло. Думала ли, кем станет, – ничьей женой, ничьей любимой? Колдуньей-оборотницей. Вечной невестой человека, которому важна не она сама, и не имя ее отца, и даже не богатство ее рода, а..
Скрипнула дверь.
Заглянула служанка, Марья.
— Почудилось, что пора. – Марья шмыгнула внутрь, и стражники с грохотом заперли за ней засов. – Выходит, угадала..
Она принесла ворох полотенец и пузатый кувшин, ловко разложила все на скамье. Царевна уже не стеснялась своей наготы – отходя от превращения, немного побаюкала шкурку в ладонях и бережно переложила ее на сундук. Марья – быстрая и гибкая, как ивовая ветвь, – вытащила на середину комнаты бадью, выплеснула туда воду и принялась обтирать царевнино тело мокрыми полотенцами.
— Торопишься, – заметила царевна хрипло. – Что, ему так неймется меня увидеть?
Марья боязливо огляделась.
— Вернулся сегодня, – протараторила шепотом. – Злю-ющий.. Думаю, случилось что!
Закончив омовение, надела на царевну нижнюю рубаху. Покачала головой, глядя на ее подбородок.
— Ай-яй, теперь и здесь содрало.. Подать зеркало? Только быстренько!
Царевна пожала плечами.
— Ну, подай.
Скарба у нее здесь было много – пожалуй, даже слишком много для той, кто бывала в человеческом теле куда реже, чем в лягушачьем, и все больше жила не здесь, а во внутренних садах, которые с ее же помощью выстроил для нее Иван. Первый сад, летний, лежал под открытым небом – но его окольцовывали такие мощные стены, что в них не удалось бы найти ни зазора, ни расщелинки: чтобы не сбежала. Там царевна проводила теплую часть года. Второй сад, зимний, находился под теремной крышей. В холода его отапливали слуги – так, чтобы волшебная лягушка не высохла от жары, но и не впала в спячку.
В зеркале на подбородке – обыкновенная косая ссадина. На простой девушке затянулось бы за неделю, а вот на лягушке, которая это лицо видит от случая к случаю.. Кто ж знает.
— Нестрашно. – Царевна криво улыбнулась. – До свадьбы точно заживет.
Марья стрельнула глазами в сторону двери. Беспокойно облизнула губы.
— Извини. – Царевна смутилась. – Не буду так говорить при тебе, если боишься.
Марья заправила за ухо каштановую прядку, выбившуюся из косы.
— Не надо, – попросила тихо. – С тобой-то, госпожа моя, царевич ничего не сделает, а со мной, простой девкой..
За что? За легкую царевнину насмешку? Иван, конечно, скор на расправу, но не настолько же – хотя слава у него теперь была страшная.
Впрочем, незачем расстраивать Марью. Теперь она ее единственная подруга. С кем еще пошутишь – мол, хоть царевна для всех и невеста Ивана, свадьбы им не видать. И совсем не потому, что у Ивана есть давняя зазноба, боярышня с косами, словно начищенная медь. Нет-нет.. Если уж повезло найти колдунью-оборотницу и узнать, какой та обладает силой, – перво-наперво задумаешься, как все не испортить.
Иван не дурак. Нелюбимый царский сын от постылой жены, он привык, что блага не сыплются на него сами по себе – но, раз уж свезло, вцепится в свою удачу, как охотничий пес. Отец отправил его властвовать на болота – в никудышное гиблое место, где Ивану было велено искать себе и соратников, и невесту. Кто же знал, что он отыщет ее – дочь заморского царя, вынужденную влачить существование в липкой лягушачьей коже? А когда она на время возвращает себе девичий облик, – чаще по ночам, в часы потерянных и потусторонних, – то может колдовать так, что и не в каждой сказке решатся баять. Одна беда: колдовать может, принося пользу всем, – только не себе.