Страница 20 из 63
— Эти яблоки не молодильные! – морозно выдохнул пират, подскочив. Сжал кулаки. – Они приворотные! Сорвешь – влюбишься в того, кто под дерево притащил!
Вольяна посмотрела на Альбатроса. Тот криво усмехался. И был всего в паре шагов.
— Ах ты, крыса морская..
Он бросился – но Бессчастный обхватил его сзади, сдавил, точно пытаясь выжать. Тело его окуталось землистым сиянием, пожирающая сила проснулась, загудела:
Ом-м-м-м.
Альбатрос качнулся, взгляд затуманился, ноги задрожали. Но несколько мгновений – и он вырвался, развернулся, с силой ударил Бессчастного локтем в зубы:
— Сожрать меня вздумал? Подавишься!
Второй удар, в живот – и Бессчастный упал, померк. Альбатрос снова шагнул к Вольяне, глядя так, будто вот-вот вонзит в нее клыки.
— Если кто и разобьет твое прекрасное сердечко, то я, – шепнул он тихо, но так страшно, что на миг Вольяна оцепенела. А может, просто слишком пристально смотрела на кровь, падающую в траву с губ Бессчастного.
— Девка, – выдохнул Гроза Морей, выходя вперед. – Оранжевое. Тебе нужно оранжевое. И – спасайся.
Вольяна беспомощно глянула на Бессчастного: жив ли вообще? Не шевелится..
— Девка, что встала!
Спеша к яблоне с оранжевыми плодами, Вольяна увидела: Гроза Морей выдыхает на Альбатроса один за другим порывы морозного ветра. Шапки снега на сапогах превратились уже в лед, сковали колени, бедра, грудь.. Но он все шел. Когда Вольяна сорвала яблоко, когда оглянулась в последний раз, ледяной кулак врезался Грозе Морей в грудь и опрокинул. Но дальше Альбатрос замер, видно, пока обессилив. Только смотрел.
— Дурочка.
И никогда от этого слова так не веяло погибелью.
Вольяна развернулась и побежала прочь.
* * *
Ветреница ждала у трапа. То и дело встревожено задирала голову, смотрела на ненастные облака – серые, грязные, сердито грохочущие.
— Что с-стряслось?
— Объясню, как поднимемся.. – Вольяна осеклась. Вспомнила, что ничем не управляет, надо просить. Помчалась к штурвалу, впилась в него, топнула ногой. – Летим!
Впустую.
— Летим, летим! – Потопала еще. Всмотрелась во вьюны. Прислушалась.
Тук-тук. Здесь сердцецвет, живой. Что же тогда..
— ЛЕТИМ ЖЕ! – закричала Вольяна, а про себя подумала: наверное, корабль ждет Бессчастного. Думает, что предательство – его бросать. Ведь..
«Автомат всегда перенимает нрав владельца». Да и сама Вольяна считала так.
— С-сломалось что-то?.. – Рядом появилась Ветреница, глянула в глаза. – Дрожиш-шь. И тучищи эти.. – Облака над кораблем вихрились, трещали молниями. – Голубка! Помню такое, было, когда ос-стров только поднялся.. что ты натворила?
— Я?! – возмутилась Вольяна, но тут нервы сдали, она просто расхохоталась подруге в лицо и скорее из упрямства и обиды полюбопытствовала: – А может, ты?
Внезапно та оробела: попятилась, беспокойно замерцала трехцветными глазами, затеребила нечесаные космы. С неба упали первые капли дождя, холодные, колкие.
— Может, и я тоже, да.. С-слушай, ведь пока тебя не было, я..
Закончить она не успела: на борт прыгнула пестрая фигура. Вольяна вскрикнула – а Альбатрос оскалился. Без оружия, без витязей в лазури и золоте, но как же он был страшен.
— Воровка, – бросил он Вольяне, протянул руку. – Отдавай. И убирайся прочь, раз так!
Она прижала яблоко, которое все еще стискивала в левой ладони, к груди.
— Пожалуйста..
— Отдашь, – тихо оборвал он, – отдам твоих друзей. Мне кажется разумным обменять полутруп на две молодые жизни.. даже крысу отпущу.
Вольяна застыла. Казалось, воздух разом выбили, раскололи грудь. Ветреница, возмущенная, заслонила ее и на пару шагов оттолкнула короля сквозняком.
— Не много хочеш-шь? Мне вот не отплатил ни за подданных, ни за что! – Голоса ее ревели, хотя тело дрожало: видно, близость буянца, причины собственной гибели, делала больно. Но закончила Царь-Девица твердо: – Трое и яблочко.. и так и быть, с-сочтемся!
На миг показалось, что так и будет, что это чудо, как в сказках, – внезапный долг, который всегда нужно отдавать. Ветреница за доброту, за желание мира вправду не получила ничего.. ни одна из трех женщин, чей прах собрался в печальное привидение.
— Пожалуйста.. – тихо повторила Вольяна.
Альбатрос прянул вперед. Схватил Ветреницу за горло и опрокинул.
— Нечисть.. – бросил брезгливо. – Ошибка природы и дура: как вообще можно было отдать кому-то своих людей? – Повернулся к Вольяне. – Так что?
Теперь за горло схватили ее. Золото в глазах Альбатроса обратилось ночным штормом. Который не выпить. Не победить.
— Зачем вы так? – прошептала Вольяна. Ноги оторвались от палубы, как у призрака. – Зачем? Почему вас так злит моя любовь? Что плохого сделал вам человек, который..
— Он тебя не заслужил, ясно? – Король встряхнул ее. – Чем он хоть раз показал тебе любовь? Ты и не знаешь его! Почему скачешь ради него собачонкой, унижаешься, скулишь? Тем, что не тащил на ложе? И отписал механический мусор? Ему нужна вообще ты?
«Тем, что запустил моих журавликов.. тем, что сердцецвет меня, меня принял!» – Но она лишь хрипела.
— Отпусти! – крикнула Ветреница. – Она синяя вся!
Вольяна не чувствовала удушья. Она и была не здесь. Вернулась в дом, полный механизмов, пришла украдкой на уютный чердак посидеть с книгой и нашла портрет – в углу, под тканью. Сняла. Увидела спокойное лицо в обрамлении длинных волос, и сад, и сов, много сов, сидевших и на широких плечах, и вокруг. Часть механическая. Часть – живая. А потом вошел он настоящий, все понял, с грустью скрыл портрет под покровом и вернул к десятку других. «Старость зла, – сказал он, стоя у маленького витражного окна, жмурясь от цветных пятен на лице. – Но тоска по юности еще злее. Я запрещаю себе тосковать. И вам за меня – не нужно, у вас жизнь впереди».
— П-пожалуйста, – шепнула она. Через море. Через континент.
Что-то грохнуло, и в запах моря ворвался запах пороха. Альбатрос, вскрикнув, разжал руки, схватился за плечо. Вольяна упала и, кашляя, отползла.
— Что.. что.. – выдохнул король. – КТО ЭТО СДЕЛАЛ?! КАК?
Вольяна закрыла глаза – и рухнула на спину. Дождь заливал лицо, горло саднило, сердце грохотало. Но она улыбалась, замерев. Слыша:
«..всего один выстрел. Но долетит куда угодно.. всегда надеялся им кого-то спасти».
Он жив. Он ждет. И должен жить во что бы то ни стало. Он заслужил еще тысячу жизней.
В этот миг она поняла: решение одно. Очевидное, скверное, зато все исправит. По крайней мере, главное.