Страница 57 из 64
— Печать старая, — посочувствовал клерк сам себе, разглядывая оттиск.
— Понимаю, — сказал я. — Тут все старое, кроме претензий.
Клерк поднял на меня глаза, и весовщица подняла, и секунду в зале решалось, дерзость это или наблюдение. Спас наблюдатель: он издал носом короткий звук, который при желании можно было счесть усмешкой, и все выдохнули, и клерк забормотал формулировки. Формулировки были такие: «результат повторного испытания подтверждает результат первичного; претензии в части использования несанкционированных средств сняты; первичный результат восстановлен в реестре». Ни «извините», ни «мы ошиблись», таких слов в бланках не водится, я и не ждал. Система не извиняется. Система вносит в реестр, и по ее меркам, это и есть высшая форма извинения: ты снова цифра, и цифра твоя правильная.
Коробку принесли через десять минут, со склада, на той же тележке со скрипящим левым передним. Колесико так никто и не смазал за эти три дня, и меня это почему-то утешило: есть вещи, на которые можно положиться. Сургучно-магнитная пломба седьмой категории была цела, я ее осмотрел, не скрываясь, имею право, моя вещь. Расписка в трех экземплярах: «устройство вычислительное кустарное, 1 шт., возвращено владельцу в связи со снятием претензий». Я расписался трижды, ровно, спокойно, той же рукой, которой три часа держал карандаш, забрал коробку под мышку, семь кило родной тяжести, кивнул комиссии, «всего доброго», и пошел к выходу через гулкий зал, и шаги мои звучали уже не как удары по пустому баку, а как шаги человека, который несет свое.
Выдержка, оказывается, тоже навык, как пайка: нарабатывается количеством. Год назад я бы прыгал. Теперь я вышел из зала ровным шагом, спустился по казенной лестнице, толкнул дверь, прошел полквартала до угла, завернул за угол, поставил коробку на парапет.
И только там позволил рукам дрожать. Они честно отдрожали свое, минуты полторы, обе, крупно, я стоял и смотрел на них с уважением: руки отработали смену и имели право на разгрузку. Потом дрожь ушла, как уходит реверс, и я понес коробку к развозке.
Наблюдателя я встретил на выходе с территории Центра, у ворот. Он стоял, как будто ждал развозку, хотя людей его покроя развозки не возят, и, когда я проходил мимо, сказал, негромко, не поворачивая головы, тоном, каким сообщают прогноз на завтра:
— Поздравлять не буду, ты сам справился. Скажу полезное. — Он глянул на меня коротко, без злобы, без сочувствия, с чистым профессиональным интересом человека, двадцать лет сортирующего людей. — Таких, как ты, там не любят. Не за происхождение, это ты переживешь. За скорость. Ты считаешь быстрее, чем положено твоей графе, а того, кто выходит за графу, система сначала проверяет, ты уже попробовал, потом не любит. Так что учись быстрее, чем тебя невзлюбят. Успеешь набрать высоту, невзлюбят снизу, это не страшно. Не успеешь… — он не договорил, кивнул своим мыслям и пошел к серой машине, стоявшей у ворот, и больше я его никогда не видел.
Я стоял с коробкой под мышкой и запоминал. Дословно, как запоминал ритмы: учись быстрее, чем тебя невзлюбят. Первая честная фраза, которую сказала мне система за все четырнадцать лет, и сказал ее человек системы, по доброй воле, бесплатно. Видимо, у них там, наверху, тоже бывают свои Сцахи. Раз в жизни, у ворот, вполголоса.
В развозке я разложил фразу по частям, по своей привычке разбирать все ценное до компонентов. «Там не любят», принято, ожидаемо, я после двух экзаменов уже понимал механику: графа не прощает выхода за графу. «Не за происхождение, за скорость», вот это было новое и важное: выходило, что дело не в яме, из которой я родом, а в скорости, с которой я из нее лезу, и что яма, в некотором смысле, поедет со мной. «Учись быстрее, чем невзлюбят», а вот это был уже не диагноз, а стратегия, готовая, бери и пользуйся: гонка, где на кону высота. Успеешь набрать, невзлюбят снизу, и пусть. Я мысленно поблагодарил серого человека и внес стратегию в устав, третьим пунктом, после «прячь на виду» и «ври скучно». Устав у меня получался странный, из подарков чужих людей. Ничего. Все лучшие машины в моей жизни были собраны из чужих запчастей.
Бригада узнала к вечеру того же дня, сеть отработала штатно, и воскресная смена превратилась для меня в странный, единственный в своем роде день: день, когда на Целине хвалят.
Хвалят у нас, как я уже рассказывал, не словами. Хруст на перекуре молча заменил мой остывший цикорий своим горячим, и это был высший балл по его шкале. Сойка сунула сверток, в свертке, кроме лапши, обнаружился кусок сахара, настоящего, кускового, происхождение которого я выяснять не стал: есть подарки, у которых не спрашивают маркировку. Крюк у ведомости произнес речь, самую длинную на моей памяти: «Сорок из сорока дважды, это уже не случайность, а характеристика. Жаль, инвентарь толковый уходит. Параграф о переводе имущества… а, нет такого параграфа. Иди работай, студент». Слово «студент» он выговорил впервые, на пробу, как примеряют инструмент, и я услышал: инструмент ему понравился.
А Щуплый на жаровне в четверг изложил каноническую версию для потомков: Форк решил все раньше, чем комиссия раздала билеты, имперский наблюдатель встал и лично пожал ему руку, а печать сломалась от зависти. Я не поправлял. Сеть не хранит числа, сеть хранит восторг, а восторг, если разобраться, был по делу.
Официальное уведомление пришло через день, тем же серым бланком с гербом, но содержание у бланка было впервые за всю мою переписку с конторой сказочное: «Форк Р., по результатам испытаний зачислен в Имперскую Академию Космофлота по квоте окраинных территорий. Явка на пересадочный узел сектора: рейс через месяц. При себе иметь…»
Про сам процесс сдачи я, пожалуй, добавлю еще одну вещь, которую тогда отметил краем, а оценил позже. В зале, где меня проверяли на жульничество, мне работалось лучше, чем в общем зале на первом экзамене. Честно. Тройной надзор, экзекуционный стул, гулкая пустота, а работалось лучше, и я долго не мог понять почему, а потом понял: определенность. В общем зале я не знал правил игры и сдавал, как оказалось, не только задачи, но и профиль, происхождение, семьдесят четыре минуты, все то, о чем меня не предупредили. А здесь правила висели в воздухе, простые и честные: вот задачи, вот руки, вот трое смотрящих, докажи. Доказуемые вещи, это моя стихия. Я всю жизнь боюсь только недоказуемого: слухов, профилей, граф. Дайте мне задачу и свидетелей, и я спокоен, как стрелочный прибор.
Список «при себе иметь» мы с матерью читали вечером вдвоем, по очереди, и это было смешное и страшное чтение. Кадету полагалось иметь: два комплекта нательного белья установленного образца, у нас не было ни одного установленного образца, было неустановленного, штопаное. Обувь закрытую, две пары, одна есть, полевые, вторая, будем считать, есть, если починить. Принадлежности гигиенические по перечню, читали перечень, половину слов мать перевела с казенного, четверть не перевела. Средства личные на первичные расходы, рекомендуемая сумма, я прочитал сумму и понял, куда уйдут все мои сорок девять кредитов и почему билет, слава квоте, оплачивала Империя. И последним пунктом, моим любимым: «предметы личные, памятные, не более трех единиц». Три единицы. Целая жизнь, четырнадцать лет, яма, поле, рейсы, и на все про все три единицы личного, будьте любезны выбрать.
Мать отложила бланк и сказала:
— Белье сошью. Ботинки к Мятому снесешь, он тачает лучше фабричных. Сумму соберем: у меня отложено, и не спорь, я в это откладывала с твоих одиннадцати. — Она помолчала и добавила, ровно, как вносят последнюю позицию в опись: — Успел все-таки. Не Гильдии достался.
«С твоих одиннадцати». Я услышал это и не стал переспрашивать, но внутри что-то тихо перевернулось: с моих одиннадцати, это с того года. С года уплотнителя, перенесенного на следующий квартал. Она начала откладывать на мой отъезд в тот же год, когда осталась одна с пацаном и пенсией талонами. Три года, по монете, с диспетчерского жалованья. Некоторые вещи о родителях лучше узнавать вот так, боком, из придаточного предложения: в лоб их не выдержать.