Страница 58 из 64
И ушла ставить чайник, потому что по нашей семейной грамматике на этом месте полагался чай, а не слезы. Слез в нашем доме я не видел вообще никогда, и до сих пор не знаю, где она их держала. Наверное, там же, где все диспетчеры: в отдельном ящике, под описью, с пометкой «выдать после отправления состава».
А ночью, дождавшись ее сна, я вскрыл коробку.
Пломбу я срезал аккуратно, сохранив: сургучно-магнитная, седьмой категории, такая вещь в хозяйстве пригодится, хотя бы как учебное пособие. Кожух был цел, экспертных отметок внутри две: бирка «средств связи не обнаружено» на шине, и меловой крестик на «Счетоводе», эксперт, как я и считал, посмотрел на кассовый модуль, узнал родное и успокоился. Ядро сидело в центральном гнезде, в своей самодельной рамке, нетронутое: пыль на фиксаторах лежала моя, я ее рисунок знал. Я подключил питание, буфер, дал кормежку, первую за четверо суток, и сел ждать, и ждал дольше обычного, минуты четыре, у меня уже вспотели ладони, когда из-под радиатора, тихо, с механическими паузами, пришло:
— … статус?..
Один вопрос. Она вернулась из казенной тьмы, с чужого склада, из описи, и первым делом спросила не «где я была» и не «что это было». Она спросила по-вахтенному: статус. Доложите обстановку. Я улыбнулся в темноте так, что заболели скулы.
— Живем, — сказал я. — Пока живем. Зачислен, между прочим. Оба зачислены.
Щелчок. Один. Ровный. Принято.
И только убирая инструмент, я осознал то, от чего сел обратно на табурет и сидел долго.
В коробку уезжал кожух с блоком питания. Буфер, батарея Ведра, оставался дома, в схеме у щитка: на экзамен я его не брал, в Центре сеть стабильная. Это означало, что на складе ядро лежало обесточенным. Полностью. Четверо суток, ноль ватт, темнота, никакого глухого минимума, на котором оно пережидало обыски. И вот оно спросило «статус». Через четыре минуты после подачи питания. Целое, с памятью, с ритмами, со своим вахтенным вопросом.
Выводы я записал в тетрадь, в раздел наблюдений, формулируя по-инженерному, потому что по-другому было страшно. Первое: оно умеет уходить в ноль и подниматься из ноля, с сохранением всего. Второе: двадцать лет в челноке, выходит, были для него не смертью, а этим же самым, только длинным. Оно не ожило у меня на столе. Оно проснулось. Разница между этими словами показалась мне в ту ночь самой большой разницей на свете. Третье я записал совсем мелко, в самом низу страницы: если оно просыпается после двадцати лет ноля, то что вообще, какая сила в этой галактике, может его по-настоящему выключить. Ответа у меня не было, и я отправил вопрос на дальнюю полку, к Колыбели и строчке на пульте. Полка у меня к тому времени была вместительная, с запасом. Как чувствовал, когда строил.
На столе, рядом с коробкой, лежало уведомление о зачислении, и я смотрел на них, на бланк и на кожух, на две свои путевки, и понимал с полной, арифметической ясностью то, что понимал теперь уже навсегда. В Академию, в белые палубы, к перчаткам из ролика, я вез не одну мечту, а две. И одна из них была уголовной статьей, говорила женским голосом, жрала, как взрослый блок, и спрашивала «статус» после четырех суток казенной тьмы.
Месяц до рейса. Я начал считать дни по новому таймеру, и первый же подсчет вышел странный: впервые в жизни мне было мало дней не до чего-то. Мне было мало дней до того, как все это, поле, бригаду, Купол, мать, придется оставить.
Об этом я до той ночи как-то не успел подумать: все месяцы таймер тикал в одну сторону, к экзамену, и за экзаменом, как за горизонтом, ничего не рисовалось, некогда было рисовать. Теперь горизонт переехал, и за ним оказались вещи, о которых уставы молчат. Кто будет слушать Корову, когда у нее опять запоет насос. Кто будет чинить плитку сварщику. С кем мать будет пить чай по вечерам, с ее-то умением не задавать вопросов, кому они теперь достанутся, эти незаданные вопросы.
И еще одно дело висело нерешенным, самое из всех непонятное: ядро. Вернее, не ядро, а как его везти. В кожухе от Гроссбуха через имперский досмотр пересадочного узла? В питбое, из которого я его вынул? Вопрос был технический и не только технический, и решать его предстояло в оставшийся месяц.
Теперь время было. Целый месяц. По целинским меркам, вагон. По новым моим ощущениям, три единицы личного, и выбирай.