Страница 64 из 64
— Терминал?
— Восстановленный, — сказал я скучно, в лучшей своей выучке. — Армейский утиль, сорок с лишним лет, по описи проходит, вот строка. Сам паял. Медью по меди.
— Медью, — весовщик глянул на строку, на виток синей изоленты на скобе, на мою постную физиономию, и в глазах его прошла вся гамма человека, двадцать лет взвешивающего чужой хлам: скука, опознание своего брата-полевого, тень уважения к пайке. — Ну-ну. Проходи, кадет. Не греми там.
И все. Последний досмотр на родной планете уложился в четыре реплики, потому что дома даже проверки свои: тут все знают, как выглядит пацан с ямы и его паяное имущество, и никому оно не интересно. Настоящие досмотры ждали впереди, на узле, имперские, с рамками, с автоматикой, о которой Мири расспрашивала дважды, и об этом я запретил себе думать до узла. Правило старое: об этом думаем в ту смену, в которую оно случается.
Трап в кормовой отсек был железный, крутой, в заусенцах. Я поднимался по нему с ящиком на плече и сумкой в руке, и на середине трапа ремень ящика поехал, и я, перехватывая, сказал сам себе, вслух, негромко, отцовскими словами:
— Если что-то нельзя починить изолентой, значит, вы взяли мало изоленты.
И перехватил, и дошел. Присказка Гейра, произнесенная на трапе, уводившем его сына с планеты, на которой он остался. Отец всю жизнь спускался в ямы за тем, что можно поднять. Я уносил поднятое наверх. Направление другое, ремесло то же, изоленты, по счастью, взято с запасом.
Кормовой отсек был честным грузовым трюмом: холод, гул, ряды креплений, шесть криокапсул вдоль борта, из них занято две, я и какой-то командированный храпун из Корпорации. В ролике Академии, я не удержался и мысленно сверил, отбытие к новой жизни выглядело иначе: белый причал, строй, оркестр угадывался за кадром. У меня был трюм со слитками, храпун и ремень ящика, натерший плечо. Я сверил и решил, что не в претензии: ролик, как объяснила мне жизнь за этот год, не врет, он просто снят про других. А у нас, у ямных, своя хроника, без оркестра, зато с точным весом всего происходящего, вплоть до талона. До старта оставался час, свет уже пригасили. Я закрепил ящик, устроил сумку, сел на пол у своей капсулы, спиной к переборке, ящик под боком, и сидел, слушая, как гудит под ногами планета. Гул лифта здесь, у самого основания, был не фоном, он был всем: шел через пол, через кости, через зубы, последний звук дома, самый первый звук моей жизни и, сколько ее там впереди, наверное, самый долгий.
— Мири, — сказал я тихо. Питбой лежал у меня на предплечье, по-штатному, первый раз надетый как положено, по-армейски. — Ну что. Летим.
Пауза. Три секунды, ее вечные, родные три секунды.
— Внимание экипажу, — сказала Мири ровным служебным голосом, и я приготовился к докладу о готовности. — Уровень героизма в норме. Рекомендую спать, курсант.
Я завис на секунду, разбирая. Уровень героизма. В норме. Рекомендую спать. Она взяла свой служебный каркас, «внимание экипажу, параметр в норме, рекомендация», и вложила в него… это. Неуклюжее, самодельное, собранное из подручных слов, как я собирал вычислитель из подручного железа.
Шутку. Первую в ее жизни.
И я заржал. Один, в темном грузовом трюме, на полу, под гул лифта, со свертком лапши в сумке и уголовной тайной на предплечье, я ржал так, что храпун в дальней капсуле всхрапнул и перевернулся, и это был, скажу вам честно, лучший звук за весь этот год, мой ржач напополам с ее тремя секундами довольного, я готов поклясться, довольного молчания.
— Принято, — выговорил я наконец, вытирая глаза. — Спать так спать. Разбудишь на узле.
— Принято: разбудить на узле, — сказала Мири. И, после своей тройной паузы, добавила, тише, уже не служебным, а тем, вторым, внутренним тоном: — Спокойной ночи, Роджер.
Первый раз по имени. Я отметил это уже сквозь холодок капсулы, последней связной мыслью: запомнить, внести в тетрадь. Тетрадь лежала в ящике, ящик у борта, борт уходил в небо. Внесу на узле. У нас теперь было время. У нас теперь было сколько угодно времени.
Я забрался в капсулу, крышка поплыла, холодок пошел от ног. Последнее, что я видел в иллюминаторе кормового люка, пока крышка не отсекла: Целина уходила вниз и вбок, разворачиваясь, как разворачивают карту. Серые поля до горизонта, оспины куполов, рыжая пыль, токсичное озеро, блеснувшее, как монета в грязи, и нитка лифта, воткнутая в планету, с искрами ползущих капсул, одна из которых, где-то там, шла сейчас по расписанию, выведенная на третью нитку женщиной, которая не прощалась.
Крышка сомкнулась, холод пошел выше, гул лифта истончился до нитки и погас, последним из всех звуков дома, как ему и полагалось.
Мальчик из ямы летел к звездам.
Ямы, как известно, умеют ждать.
Эта книга завершена. В серии Звезданутый Технарь: Мальчик из Ямы есть еще книги.