Страница 51 из 64
И я полетел. Не в переносном смысле, а в том самом, в каком летел когда-то Утюг по грядам: система из человека, машины и задачи, без единой лишней детали.
Вот это надо рассказать честно, потому что это было лучшее рабочее состояние моей жизни на тот момент, и оно было целиком мое. Задачи открывались, как маркировки под щеткой: слой за слоем, знакомые узоры. Орбитальная механика, я ее знал руками, я ее держал стрелкой на живом контуре. Тепловой баланс, я его считал для собственного радиатора. Тарифная арифметика, не смешите. Маркировки и допуски, я на них вырос. Я читал условие, размечал решение на черновике, быстро, карандашом, порядок действий, формулы, и только потом вводил числа в машину, и машина отдавала ответ из-под пальцев, и я записывал его в бланк и шел дальше. Ни разу, ни на одной задаче, она не сделала ничего сверх того, что делает арифмометр: считала введенное. Все развилки, все «как решать», все ловушки условий, это было мое, руками, головой, как учил отец: не верь конторе, верь рукам. Если кому-то важно, жульничал ли я в тот день, вот ответ, окончательный, под любую присягу: нет. Я решал сам. Она только не заставляла меня ждать.
Пару задач из того билета я помню до сих пор, дословно, как помнят важные накладные. Двенадцатая была мамина: сход капсулы с троса при недоборе скорости, перигей, коррекция слабым движком, я ее не решал, я ее пересказывал, четыре-двенадцать, два импульса по половинке, шестьдесят метров над составом, только с другими числами. Двадцать шестая была тарифная, на коэффициенты и удержания, и составитель явно полагал ее сложной: городские на ней, я слышал, скрипели стульями до конца экзамена. Для человека, чью семью эти коэффициенты кормили и хоронили, она читалась, как этикетка на пайке. А тридцать третья несла ловушку, аккуратную, любовно спрятанную: в условии, между делом, менялась единица измерения, давление в одном абзаце в атмосферах, в другом в килопаскалях, и невнимательный уносил ошибку в порядок величины через всю задачу. Я эту ловушку увидел на первом чтении, старая знакомая: сканер «Сплав-Визор» так же врал классом, если верить верхнему слою. Не верь верхнему слою. Читай глубже. Спасибо, поле, за подготовку к имперским экзаменам.
Сорок задач кончились через семьдесят четыре минуты после старта. Я проверил бланк дважды, каждую запись, каждый знак: четырнадцать минут на проверку. Посидел еще минуту, просто дыша: жалко было уходить из этого состояния, оно такое не каждый год выпадает. Потом поднял руку и сдал работу.
По залу, пока я шел к столу комиссии, поворачивались головы. Городские, с чехлами, сидели над двенадцатыми-пятнадцатыми задачами, и на лицах их читалось то, что я по молодости принял за уважение, а следовало прочитать как показания свидетелей. Семьдесят четыре минуты из ста восьмидесяти. Я сдал бланк, наблюдатель за столом посмотрел на часы, на бланк, на меня, и что-то отметил. Я вышел в зал ожидания и сел ждать результатов, довольный, как дурак. Как молодой, натасканный, подготовленный дурак, который решил сорок из сорока и думает, что дело в сорока из сорока.
Два часа ожидания я провел в зале, у заедающего ролика, наблюдая, как выходят остальные. Экзаменационный зал отдавал людей по одному, как шлюз, и по каждому выходящему читался результат: городские выходили, оживленно жестикулируя, и тут же начинали пересказывать друг другу задачи, все громче с каждой минутой, это у них называлось «сверить ответы», а служило вытеснению ужаса. Грунд вышел за сорок минут до конца, невозмутимый, встал у стены и ел брикет: решил, сколько решил, доедать время не видел смысла, здоровая философия. Круми-близнецы вышли синхронно, за десять минут до финала, с одинаковыми лицами, и по этим лицам не читалось ничего: торговая школа. Сосед с «Логосом» выполз в самом конце, мокрый, и на меня старался не смотреть.
Результаты объявляли по спискам на экране, поверх ролика. Я нашел свою строку с третьей попытки, потому что искал ее в списке прошедших.
«Форк Р. — результат аннулирован до выяснения. Явиться в кабинет 12».
Шел я в этот кабинет по коридору, который помню до заклепки: казенный, длинный, с дверями по обе стороны, и за одной из дверей стрекотал принтер, и пахло сургучом и пылью бумаг, особой, архивной, ничего общего с нашей полевой. Ноги несли ровно, лицо держалось, а внутри крутилась одна мысль, по кругу, как Трудолюб с зависшим блоком: они видели, как я решаю. Наблюдатели стояли за спиной весь экзамен. Они видели черновики, разметку, руки. Что еще нужно-то?
Ответ на этот вопрос мне выдали в кабинете, и он оказался прост: нужно, чтобы било с профилем.
В кабинете двенадцать сидели трое: наблюдатель из зала, немолодой, с усталыми глазами человека, двадцать лет смотрящего чужие спины, клерк Центра за терминалом и представитель Гильдии, которого я не знал. На столе перед ними лежал мой бланк, сорок ответов, и стоял мой вычислитель.
— Семьдесят четыре минуты, — сказал наблюдатель без предисловий, постукивая пальцем по бланку. — Сорок из сорока, предварительно. Порог этого года, тридцать один. Лучший результат сектора за… — он глянул в терминал, — за одиннадцать лет. Показан экзаменуемым со свалки, из вечерней школы, на кустарном вычислительном устройстве. — Он поднял на меня глаза. — Либо ты гений, либо жулик. Статистика за второе.
— Я готовился, — сказал я. Скучно сказал, по уставу, хотя внутри уже поднималось. — Год. По ночам. Можете спросить школу, соседей, счетчик наш можете спросить, он подтвердит.
— Спросим, — согласился наблюдатель без иронии. — Не сомневайся, всех спросим, у нас это умеют. Пойми меня правильно, парень. Я не говорю, что ты списал. Я говорю, что твой результат не бьется с твоим профилем, а когда результат не бьется с профилем, регламент велит проверять. С твоим происхождением так не считают, понимаешь? Не потому, что не могут. Потому что не бывало. А чего не бывало, то проверяют. Проще проверить, чем поверить, дешевле для всех.
Он говорил без злости, устало, почти сочувственно, и это было хуже злости: со злым можно спорить, а этот просто озвучивал механику мира, как Хруст озвучивал список потерь. Система не считала меня лжецом. Система считала меня статистической ошибкой, а ошибки положено перепроверять. Меня обвинили в том, что я слишком хорош. Я бы, честное слово, даже гордился, если бы не хотелось выть.
— Процедура такая, — вступил клерк, разворачивая бланк протокола. — Результат аннулирован до проверки. Пересдача через три дня, здесь же, на казенном терминале, под тройным надзором: Центр, Гильдия, имперский наблюдатель. Подтвердишь результат, первый засчитывается, претензии снимаются. Не подтвердишь… — он не стал заканчивать, и правильно сделал. — Личное вычислительное устройство изымается на экспертизу как возможное несанкционированное средство. По результатам пересдачи вернем твое… устройство.
Паузу перед «устройством» он сделал брезгливую, мол, и словом-то это барахло называть неохота. Я смотрел, как второй клерк, вызванный звонком, кладет мой вычислитель в серую коробку, как заполняет ярлык, «устройство вычислительное кустарное, 1 шт.», как обматывает коробку лентой и прижимает к ленте пломбу, сургучно-магнитную, седьмой категории, я такие видел на серых контейнерах лифтовой площадки. Как ставит коробку на тележку, к другим коробкам, чужим.
Они опечатали мое барахло. Они опечатали мою…
Я оборвал мысль. Даже думать это слово в кабинете двенадцать было опасно: у меня с той ночи, как голос заговорил, завелось суеверие, что казенные помещения слышат. Внутри коробки, под сургучом, в кожухе покойного Гроссбуха лежало ядро, и оно молчало, как обещало, полный режим тишины, и мне оставалось молиться всем богам тарифной сетки, чтобы экспертиза оказалась такой же скучающей, как весь этот Центр, чтобы смотрели на «Счетовод», чтобы не совали щупы туда, куда не надо, чтобы…