Страница 52 из 64
— Устройство, — повторил наблюдатель, наблюдая за моим лицом. Профессионально наблюдая. — Жалко железку?
Вот он, момент. Первая проба скучной лжи на имперском уровне, перед человеком, который двадцать лет читает лица. Я пожал плечами, медленно, по-полевому, и сказал голосом, которым сообщают вес порожняка:
— Барахло. Кассовый процессор, короб от терминала, я таких два в месяц собираю. Это просто барахло. — И, помолчав, добавил ровно одну каплю правды, для вкуса, как учил рынок: — Паял долго. Ну да руки при мне.
Наблюдатель посмотрел на меня еще секунды три. Потом кивнул, каким-то своим мыслям, и подписал протокол.
Тележка уехала, увозя серую коробку в казенную глубину Центра, туда, где склады, описи и экспертизы, и я слышал ее колесики еще долго, дольше, чем позволяла акустика, наверное, уже внутри собственной головы. Одно колесико, кстати, поскрипывало, левое переднее, сухой подшипник, лечится каплей масла за полминуты. Я поймал себя на том, что мысленно чиню тележку, увозящую мой вещдок, и понял, что со мной, в общем, все ясно и уже навсегда. Мать ждала снаружи, у дверей: не уехала, конечно, никуда, простояла все четыре часа. Я рассказал ей все, коротко, по графам, впервые за долгое время вообще без пропусков, потому что в этом деле пропусков больше не было: аннулировали, пересдача через три дня, казенный терминал, тройной надзор, вычислитель на экспертизе.
Мать выслушала, глядя поверх моей головы на лозунг в окне Центра, и я видел, как у нее один раз, на слове «аннулирован», дрогнула и сжалась челюсть, и больше не дрогнуло ничего и нигде. Двадцать лет диспетчерской, они даруют человеку лицо, о которое ломаются любые новости. Помолчала. Потом сказала одно:
— Значит, сдашь дважды. Некоторым составам приходится проходить весовую два раза, если весовщик не верит цифре. Цифра от этого не меняется. — И, уже поворачиваясь к развозке: — Дома поешь и спать. Готовиться начнешь завтра: на казенном терминале главное, это скорость ввода, будешь тренировать пальцы на моей клавиатуре, я принесу списанную с терминала.
Вот так. Ни слова про несправедливость, ни вздоха про судьбу. Тренировать пальцы, принесу клавиатуру. Иногда я думаю, что все мое хваленое хладнокровие в авариях, это просто копия. Дешевая кустарная копия с одного диспетчера грузового терминала.
В развозке, глядя на уплывающий Купол, я подвел итог дня, по-нашему, столбиком. Сдал: сорок из сорока, лучший результат сектора за одиннадцать лет, не засчитано. Потерял: вычислитель, ядро, голос, три дня покоя. Приобрел: пересдачу под тройным надзором, казенный терминал с западающими клавишами и знание, во что мир оценивает пацана с ямы, который посмел посчитать быстро.
Дома было тихо. Вот этого я не рассчитал, к этому не готовился, и это оказалось самым тяжелым итогом дня, тяжелее аннулирования, тяжелее кабинета двенадцать.
Стол стоял пустой. Не пустой вообще, учебники, тетради, чек Чиптика, ставший теперь бессмысленным, а пустой в середине, там, где четыре месяца жила машина: четыре вмятинки от ножек на пластике и черная лунка от паяльника, оставшаяся без соседа. Ведро стояло в углу, темное, обесточенное, с опущенным манипулятором. Ящик под койкой был легче на восемьсот граммов: пусто было даже там, где никто не видел. Я поужинал, лег, погасил свет и лежал, слушая контейнер, и контейнер молчал. Весь. Впервые за четыре месяца в полночь не включилась кормежка, не пришел первый ритм, длинный, три коротких, длинный, не щелкнуло ни разу «принято». Дом, оказывается, все это время звучал, а я и не знал, что слышу это, пока не выключили.
Я лежал в этой тишине и держался за единственное, что у меня осталось: за процедуру. Три дня. Пересдача. Сорок из сорока на казенном терминале, и претензии снимаются, и вещдок возвращается под расписку, параграф я выучил наизусть еще в кабинете. Все зависело от меня, от моих пальцев на чужой клавиатуре, и это, если вдуматься, было честнее всего, что случалось со мной за год: никаких скидок, никаких зевков Крюка, никаких ящеров-заступников. Я один, терминал с западающими клавишами и сорок задач.
Она там, в серой коробке, под пломбой седьмой категории, в описи, среди чужого конфиската, одна, в темноте, без кормежки, и молчит, потому что я приказал молчать, сколько понадобится.
Я приду. Я всегда прихожу за своим железом.
Держись там, слышишь.